Сегодня Алинка пекла шарлотку с корицей и яблоками. Она сидит напротив меня, поджав под себя ногу, и лениво тыкает вилкой в свой кусок. Обычно мы просто разговариваем обо всем и не о чем. Но сегодняшний вечер выдался особенным.
Заходила баба Лена, наша соседка попить чай и пожаловаться на жизнь. Сегодня темой для жалобы стала её невестка,Танька.
Баба Лена сидела на стуле, поджав сухие губы, и рассказывала, как Танька опять «хорошо сидит» с подружками. Что любят они, пиво с креветками.
Таньке, к слову, уже приблизительно лет сорок пять, имеет взрослую дочь, двух внуков.Я слушала вполуха, подливала чай и кивала.
Танька мне не нравится — вечно недовольная и с претензиями будто все ей должны. Но я никогда не лезу.
Алинка за столом — каменная. Сама вежливость. Баба Лена, наговорившись, ушла.
После ее ухода Алина выдала:
— Алкашей я вижу издалека. У меня прямо нюх на них.
Я замерла с чашкой в руке. Она продолжает, и голос у неё не злой, спокойный. Констатация факта.
— Это мне, наверное, специально дано, чтобы я их обходила за десять километров. И нигде, никогда не пересекалась. -Алина отодвигает стул так, что ножки скрипят по полу. Поворачивается ко мне. Глаза — два льда.
— Я их за версту чую, — говорит негромко. — Гнильем несет за километр. Это не нюх даже, это рефлекс. Выживать так научилась.
Я молчу. Жду продолжения .
—Танька? — она кривится, будто имя кислое. — Да она уже там. По самый пояс в этом дерьме. Может, не сдо…, может, до пенсии доползет. Но душонка у неё протухла уже. Я по глазам вижу. У алкашей глаза мутные становятся, даже когда трезвые. Стеклянные.
— Алин...
— Что «Алин»? — обрывает резко. — Я таких с пеленок знаю. Они же не сразу в канаве просыпаются. Сразу «за компанию», «снять стресс». А потом — раз! — и дома вонь стоит от перегара. Я когда запах перегара слышу на улице, у меня ноги ватными становятся. Тело помнит, как ты засыпаешь под мат и думаешь, не прорвутся ли сегодня «гости» к тебе, и есть ли куда спрятаться. Нюх — это моя защита. То, что осталось от той жизни. Я рада, что он есть. Он не даст мне ошибиться. Не даст привести в дом кого-то, от кого будет пахнуть прошлым.
Она встает, подходит к окну, спиной ко мне. Голос глухой, злой.
— Мне это чутье знаешь сколько помогало? Это не брезгливость. Это карта местности. Где мины зарыты. И туда нельзя.
— Ты про Танька зря так... — начинаю осторожно, но она оборачивается. Глаза злые, живые. Не стеклянные.
— Не зря. Знаешь, что алкаш делает? Он не только себя жрет. Он пространство вокруг себя отравляет. Детей — в первую очередь. Им же плевать. Им бы «расслабиться». А дети... — она сглатывает. — Дети нюхают потом это расслабление. Впитывают. Думаешь, я не знаю, что у них там? С Танькой дочь живет, внуки маленькие. Пацан мелкий, девочка совсем крошка. И Танька с подружками под пивко мурлычет. А внук в углу сидит, глаза таращит и учится. Учится, что бабушке хорошо только с бутылкой. Что когда бутылка есть — бабушка ласковая. А когда нет — злая. Дочь уже смирилась и махнула рукой . Думаешь, это легко ей далось?
— Алин, не все такие.
— Конечно, не все. Есть же культурно пьющие! Приличные люди! Вон, у бабы Лены сын не пьет, а Танька — стерва, потому что креветки с пивом очень часто любит…. Но я не про то, какую гадость они в рот заливают, я про то, что у них внутри.
Она касается пальцами своего виска.
— У меня вот здесь сидит индикатор. Только зайду в компанию, только увижу, как человек берет рюмку или бутылку, я уже знаю, кто передо мной. Свой или чужой.Танька — чужая. Я по глазам вижу, что она уже внутри этого болота. - Алина потрогала цветок на окне и продолжила.
-У меня этот анализатор с рождения включен. И когда я вижу женщину с коляской, которая вечером «чуть-чуть» позволила, меня выворачивает. Потому что я знаю, чем это «чуть-чуть» для этого мелкого в коляске обернется. Может, не завтра. Через десять лет. Но обернется. Алкоголизм — это же не болезнь одного человека. Это чума для всех, кто рядом. Особенно для детей.
Она садится обратно, утыкается взглядом в стол.
— Так что да. Нюх у меня. И спасибо ему. Я этих тварей издалека вижу. И обхожу. Никогда не подпущу. Ни к себе, ни к тебе.
Я молчу. Потом встаю, наливаю нам обеим чая.
— Ты боишься, что я тоже... ну... — киваю на пустую бутылку из-под вина, что вчера выставила в коридор.
— Мама, ты чего? Ты — не алкашка. Ты вообще не в этой лиге. Ты пьешь по праздникам бокал и забываешь. Ты не пьешь, чтобы забыться. Ты пьешь, потому что вкусно.
— Откуда знаешь?
— Я ж говорю, — усмехается горько. — Нюх. Ты пахнешь по-другому. Жизнью пахнешь. А они... мертвечиной. Ещё живые, а внутри уже разложение.
Мы сидим за столом, Алина смотрит в окно, на огни соседнего дома.
— Я их всех переживу, — говорит тихо, но так, что мурашки по коже. — У меня иммунитет. Не сдо…. , как они. Не сопьюсь. Потому что я помню. Я помню, как пахнет безнадега. И мне этого запаха на всю жизнь хватит. Чтобы бежать. Всегда бежать от них.
Я не знаю, что сказать. Просто сижу рядом.
Алина научилась выживать там, где другие ломались. И её «нюх» — это не паранойя. Это карта минного поля, по которому она прошла босиком. За окном темнеет, а на кухне тепло и пахнет яблоками.
Я думаю о том, сколько всего ей пришлось пережить, чтобы в восемнадцать лет так четко формулировать свои границы. И о том, что её «нюх на алкашей» — это не предрассудок. Это броня, которую она выковала сама, чтобы выжить. И я, наверное, должна быть благодарна этой броне. Потому что она спасла мою девочку и привела её ко мне.
Я смотрю на неё. Восемнадцать лет.
Милое лицо, длинные темные волосы, которые она вечно убирает в тугой хвост, и глаза... глаза, которые видели слишком много для этого возраста.