Галина Петровна с самого утра хлопотала на кухне. На плите булькал наваристый борщ, в духовке румянились пирожки с капустой и мясом — любимые, максовы. Сын обещал заехать в кои-то веки не на бегу, а обстоятельно, поужинать, поговорить. Последние полгода Максим как сквозь землю провалился: звонил раз в две недели, отделывался дежурным «всё нормально, мам, работы много» и бросал трубку. Галина Петровна вздыхала, но не обижалась. Молодой мужик, тридцать пять лет, карьеру строит, начальником отдела недавно стал в своей торговой фирме. Не до материнских борщей сейчас.
Когда в прихожей звякнули ключи, Галина Петровна торопливо вытерла руки о передник и вышла навстречу. Улыбка застыла на её лице. Максим пришел не один. Рядом с ним стояла высокая, неестественно худая девица с накачанными губами, презрительно осматривающая добротные, но давно не видевшие ремонта обои в коридоре. На девице была шубка явно не по погоде и сапоги на шпильках, которые она даже не подумала снять, шагнув на чистый коврик.
— Мам, знакомься, это Анжела, — Максим почему-то прятал глаза и говорил слишком громко, неестественно бодро. — Мы теперь вместе.
Галина Петровна растерялась только на секунду. Гостеприимство, впитанное с годами, взяло верх. Она пригласила их за стол, засуетилась с тарелками. Но ужин не задался с первой минуты. Анжела брезгливо отодвинула от себя тарелку с домашним борщом, заявив, что она не ест «жирный суп из мертвых коров», и потребовала налить ей просто воды с лимоном. Пирожки она назвала «углеводной бомбой для пенсионеров». Галина Петровна молча проглотила обиду. В конце концов, сыну с ней жить, а не ей. Главное, чтобы Максим был счастлив.
Но то, что произошло дальше, не укладывалось ни в какие рамки.
Поковыряв вилкой в салате, Анжела обвела взглядом просторную трехкомнатную квартиру Галины Петровны. Эту квартиру они с покойным мужем, Володей, получали еще от завода, потом приватизировали, обставляли, душу в нее вкладывали.
— Макс, ну ты посмотри на этот совок, — протянула девица капризным голосом. — Эти ковры, эта стенка югославская... Тут дышать нечем. Если мы здесь будем жить, нужно сносить всё до бетона. Делать студию, панорамные окна...
Галина Петровна поперхнулась чаем.
— Как это — здесь жить? Максим, сынок, у вас же вроде съемная хорошая была?
Максим тяжело вздохнул, отодвинул чашку и посмотрел на мать тяжелым, чужим взглядом.
— Мам, нам расширяться пора. Анжела права, мы семью планируем. А за съем платить — деньги на ветер. Квартира огромная, ты тут одна в трех комнатах теряешься. Зачем тебе столько места? Тебе же тяжело убираться. Мы тут всё обдумали... У бабы Шуры дом в деревне остался, под Малоярославцем. Там воздух свежий, природа, огород посадишь. Давление твое пройдет. А мы здесь ремонт сделаем.
Галина Петровна сидела ни жива ни мертва. Дом бабы Шуры стоял заколоченным уже лет восемь. Там крыша текла, печка дымила, а до ближайшего магазина было три километра пешком по грунтовке.
— Максим, ты в своем уме? — голос Галины Петровны дрогнул, но она постаралась взять себя в руки. — Какой дом в деревне на зиму глядя? Это моя квартира. Мы с отцом её зарабатывали горбом. Я отсюда никуда не поеду. Хотите жить вместе — живите в своей комнате, я не против, потеснюсь. Но выгонять мать из родного дома...
— Ой, ну начинается этот пенсионный шантаж! — закатила глаза Анжела, доставая телефон. — Макс, ты обещал, что мы этот вопрос решим сегодня. Я в эту богадельню со свекровью за стенкой не перееду.
Максим покраснел, желваки на скулах заиграли. Он ударил кулаком по столу так, что звякнули чашки.
— Значит так, мать. Я тебе предлагаю нормальный вариант. На свежем воздухе. А ты уперлась! Я мужик, мне нужно свое жилье, мне нужно жену куда-то привести! Я не собираюсь до сорока лет по чужим углам мыкаться, имея трешку в центре города!
— Это моя трешка, Максим, — тихо, но твердо ответила Галина Петровна. — По документам она моя. Я тебя вырастила одна после смерти отца, на двух работах жилы рвала, чтобы ты в институте выучился, чтобы у тебя всё было. А ты меня теперь на улицу гонишь?
— Никто тебя на улицу не гонит! Дом есть! — сорвался на крик сын. — Знаешь что? Раз ты так... раз тебе эти старые обои дороже родного сына, то и живи тут одна! Только забудь мой номер телефона. Ни копейки не получишь, старая! Сама будешь квитанции оплачивать, сама лекарства покупать, и в поликлинику сама ковыляй. Посмотрим, как ты запоешь через месяц!
Он резко встал, схватил Анжелу за руку и поволок в прихожую. Дверь хлопнула с такой силой, что с вешалки упала старая отцовская кепка.
Галина Петровна осталась сидеть на кухне. В квартире повисла оглушительная тишина. Она не плакала, не причитала, не хваталась за сердце. Просто сидела и смотрела на остывший чай. Осознание того, кого она воспитала, навалилось тяжелой, ледяной глыбой. Всю жизнь она жила для него. Лучший кусок — Максимочке. Новая куртка — Максимочке, а сама в старом пальто еще пятую зиму перехожу. И вот она, благодарность.
Ночь она не спала. А наутро приняла решение. Упрашивать, унижаться, ждать подачек от родного сына она не собиралась. Гордость у нее была, и достоинство тоже. Галина Петровна достала с антресолей два больших чемодана. Сложила самую необходимую одежду, документы, фотографии мужа, кое-какую посуду. Вызвала такси.
Она поехала не в заброшенный деревенский дом бабы Шуры. Галина Петровна позвонила своей давней подруге Нине, с которой они вместе работали в бухгалтерии двадцать лет. Нина давно звала её к себе в пригород, в уютный поселок городского типа, где у неё был крепкий дом на два хозяина. Вторая половина как раз пустовала — дети Нины уехали на заработки на Север.
— Галечка, да какие разговоры! Приезжай немедленно, вместе веселее будет, а то я со своими курами тут совсем одичала, — обрадовалась Нина.
Уезжая, Галина Петровна сделала одну важную вещь. Она зашла в ЖЭК, вызвала слесаря и поменяла замки на входной двери. Свою квартиру, заработанную честным трудом, она никому отдавать не собиралась. А ключи от новых замков положила в сумку.
Жизнь в пригороде с Ниной оказалась на удивление спокойной и размеренной. Утренние чаепития на веранде, неспешные прогулки в сосновом лесу за поселком, совместная лепка пельменей. Галина Петровна даже помолодела, щеки порозовели. Давление перестало скакать. О сыне она старалась не думать. Отрезала эту боль, запрятала глубоко внутри. Сын сделал свой выбор.
А бумеранг судьбы, о котором так часто говорят, в это время уже летел в сторону Максима на огромной скорости.
Уверенный в том, что мать, испугавшись его угроз, рано или поздно сдастся и перепишет квартиру или хотя бы уедет в деревню, Максим решил действовать нахрапом. Он взял огромный потребительский кредит на имя Анжелы — та настояла, чтобы деньги были на её счету, «для надежности», но платить, естественно, обязался Максим. На эти деньги они сняли роскошные апартаменты в элитном ЖК, купили Анжеле новую машину, и начали планировать «дизайнерский» ремонт в квартире Галины Петровны.
Максим приехал к дому матери через две недели после скандала, с бригадой сомнительных рабочих, готовых ломать стены. Каково же было его удивление, когда ключ не подошел к замку. Он звонил в дверь, стучал ногами, ругался на весь подъезд. Соседка тетя Клава выглянула из-за двери:
— А чего шумишь-то, окаянный? Галина уехала. Замки сменила. Сказала, если кто ломиться будет — полицию вызывать. Я уже участковому звоню, кстати.
Максим опешил. Он пытался дозвониться матери, но её телефон был недоступен — Галина Петровна просто сменила сим-карту, оставив новый номер только Нине.
План с ремонтом рухнул. Анжела устроила грандиозную истерику. Роскошные апартаменты требовали огромных денег за аренду, кредит на машину тянул карман, а жить в «бабушатнике», как она выражалась, даже если они туда проникнут, она отказывалась наотрез без евроремонта.
Максим крутился как белка в колесе, пытаясь заработать больше, брал подработки, но денег катастрофически не хватало. Нервное напряжение сказывалось на работе. Он стал срываться на подчиненных, совершать ошибки в отчетах. И тут грянул кризис в их торговой фирме. Началась оптимизация штата. Первым делом под сокращение попал вечно раздраженный, делающий ошибки начальник отдела Максим.
Новость об увольнении стала последней каплей для Анжелы. Узнав, что зарплаты больше не будет, кредиты платить нечем, а перспектив получить мамину трешку в ближайшее время нет, она действовала быстро и цинично. В один прекрасный день Максим вернулся со случайной подработки (грузил коробки на складе, чтобы купить продуктов) и обнаружил пустую съемную квартиру. Анжела исчезла, забрав все свои вещи, ноутбук Максима и ключи от кредитной машины. На столе лежал огрызок бумажки: «Извини, котик, но рай в шалаше — не моя тема. Кредит оплачивай сам, ты же мужик».
Спустя полгода жизнь Галины Петровны шла своим чередом. Был теплый майский день. Она как раз высаживала рассаду петуний в палисаднике у Нины, напевая себе под нос какую-то старую песню. Со двора раздался скрип калитки.
Галина Петровна выпрямилась, отряхивая землю с перчаток. У забора стоял мужчина. Потрепанная куртка, ввалившиеся щеки, сутулые плечи, потухший взгляд. Она не сразу узнала в этом помятом, заросшем щетиной человеке своего успешного, лощеного сына.
Максим стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он нашел её через дальних родственников.
— Мам... Привет, — его голос дрожал. — А я вот... нашел тебя.
Галина Петровна сняла перчатки, подошла к калитке, но открывать не стала. Просто смотрела на него через невысокий штакетник. В её глазах не было ни злости, ни торжества. Только глубокая, спокойная печаль.
— Здравствуй, Максим. Что привело? Ты же велел номер твой забыть.
Он опустил голову, пряча слезы.
— Мам, прости меня. Я такой дурак был. Анжела... она меня бросила. Кредитов на мне висит миллиона два. С работы уволили по статье, никуда не берут. Я комнату снимаю на окраине с клопами. Мам, пусти домой. Я всё понял. Я устроюсь на завод, буду кредиты платить потихоньку. Мы же родные люди...
Он говорил жалко, сбивчиво, надеясь на ту самую безусловную материнскую любовь, которой пользовался всю жизнь. Он ждал, что мать сейчас ахнет, откроет калитку, обнимет его, накормит борщом и всё станет как прежде.
Галина Петровна внимательно выслушала его. Помолчала. Поправила выбившуюся из-под косынки прядь седых волос.
— Родные люди, говоришь, Максим? А когда ты меня на улицу гнал, чтобы своей девице угодить, мы родными не были? Когда кричал, что ни копейки не дашь на лекарства, забыл, кто тебе ночами температуру сбивал?
— Мам, ну я же оступился... Я не соображал, что творю! Она мне мозги запудрила!
— Тебе тридцать пять лет, сынок. Пора уже самому соображать. Своим умом жить, а не чужим. Квартира та стоит закрытая. Я её продавать выставила. Риелтор занимается.
Максим побледнел как полотно.
— Как продавать? А где же... где же я жить буду? Мам, ты что, серьезно?! Ты меня на улице оставишь?!
Галина Петровна вздохнула полной грудью. Воздух здесь, в пригороде, был удивительно чистым, пахло цветущей яблоней.
— Я часть денег от продажи себе на счет положу, ремонт вот тут Нине помогу сделать, мы с ней решили вместе век доживать. Нам вдвоем веселее. А остаток... остаток я тебе переведу. Закроешь свои кредиты за чужие машины, чтобы коллекторы не дергали. Купишь себе комнату в коммуналке. Дальше — сам, Максим. Руки-ноги целы, голова есть. Иди работай. Долги отдавай. Жизнь заново строй. А я устала. Я свою норму по воспитанию выполнила.
Она развернулась и медленно, не оглядываясь, пошла к крыльцу, где её уже ждала Нина с горячим чаем.
Максим еще долго стоял у забора, глядя на ровные грядки, на цветущие яблони, на закрытую дверь дома, в который ему больше не было хода. Бумеранг, запущенный им самим в приступе эгоизма и алчности, вернулся и ударил точно в цель, разбив вдребезги его иллюзии о безнаказанности. Ему предстоял долгий и трудный путь. Путь, который придется пройти в одиночку.
премного благодарна за прочтение моего рассказа спасибо за тёплые комментарии 🤍