— Значит, сжечь хотите. Как собаку.
— Мам!
— Молчи! — она резко обернулась. — Я не для того сорок лет прожила, чтобы моего мужа в печку пихали! Он будет лежать на кладбище, рядом с моими родителями. Там место есть. Там крест поставлю, оградку, цветы посажу. И буду ходить к нему, разговаривать. А если вы его… кремируете, куда я пойду? К урне? Буду знать, что мой муж Ваня на полке стоит, в коробке?
Савелий молчал. Он понимал материнскую логику. Для неё могила была местом, куда можно прийти, местом связи. Урна с прахом — нет.
— Мам, но это его воля.
— А моя воля тебя не волнует? — она подошла близко, встала напротив. — Я сорок лет с ним прожила. Я имею право решать, как его хоронить. А эта... эта твоя Лена... она вообще чужая. Она в нашу семью вошла, а уважать наши обычаи не научилась.
— Мам, при чём здесь уважение?
— При том! — голос её сорвался на крик. — У нас в роду всех хоронили по-людски! И деда, и бабку, и тётю Клаву! Все лежат на одном кладбище, все отпетые! А он теперь что, один, без рода, без племени?
Она заплакала. Не тихо, а навзрыд, как плачут только очень старые женщины, у которых уже нет сил держать лицо. Савелий подошёл, обнял маму и она тут же уткнулась лицом ему в плечо, тряслась всем телом.
— Сыночек, не надо печки. Не надо. Пусть в земле лежит, как люди. Я без него не могу, а если его не будет, куда я пойду?
— Мам, он будет. Ты всегда можешь прийти на могилу.
— А если в печке?
— И к урне можно прийти. В колумбарий.
— Это не то, — она отстранилась, вытерла слёзы фартуком. — Это не то, Сава. Ты не понимаешь.
Он молчал. Понимал. И именно поэтому не знал, что делать.
*****
Ближе к обеду, Савелий вернулся домой и они с Леной тут же поссорились.
— Ты ей уступил, да? — Лена стояла на кухне, скрестив руки на груди. Глаза злые. — Ты согласился на кладбище.
— Я не согласился. Я просто выслушал ее и все. Лена, мама плакала, это невыносимо.
— Ты её выслушал. А отца ты слушал? Ты его волю выслушал? Он же отец твой!
— Лен, она мать. Она сорок лет с ним прожила. Она имеет право...
— А он имеет право, чтобы его последнюю волю исполнили?! — перебила Лена. — Или для тебя если умер, то уже ничего не узнает? Исполнять его волю не обязательно?
Савелий сел на табурет, сгорбился.
— Я не знаю, что делать.
— Надо было знать раньше. Когда он был жив. Надо было спросить. При всех. При ней. Чтобы было при свидетелях. А теперь — слова против слов. Она говорит одно, я говорю другое. А ты между нами.
— Ты права, — тихо сказал Савелий. — Надо было спросить.
Они помолчали. За стеной возилась Даша — смотрела мультики, иногда смеялась.
— Знаешь, что она мне сказала? — спросила Лена. — Твоя мать сказала, что похороны отца - это внутрисемейное дело, а я чужая и должна помалкивать.
Савелий промолчал.
— И ты молчишь. Значит, согласен.
— Я не согласен. Я просто устал.
— Я тоже устала, — Лена отвернулась к окну. — Я устала быть чужой. Устала доказывать, что я не враг. Что я люблю тебя, твоих родителей уважаю и хочу, чтобы всё было по-человечески.
— По-человечески — это как?
— По-человечески — это уважать его желание. Даже если оно не совпадает с маминым.
Савелий встал, подошёл к ней, обнял со спины.
— Лен, я что-нибудь придумаю.
— Когда? Когда уже гроб заказан? Когда всё решено без нас?
— Лен, я к батюшке сейчас поеду. Поговорю.
— О чём?
— Спрошу, можно ли как-то совместить. Чтобы и мама была спокойна, и папина воля.
Лена вздохнула.
— Совместить небо и землю? Удачи…
****
Батюшка оказался молодым, с редкой бородкой и усталыми глазами. Выслушал, покивал, сказал:
— Воля усопшего — дело важное. Но и покой родных — тоже. Если мать так хочет похоронить по-христиански, а он при жизни не отрекался от веры, можно и отпеть. А кремация... церковь не запрещает, но не приветствует. Для наших людей могила — это место молитвы. Урна — сложнее.
— Что же делать? — спросил Савелий.
— А вы сами как хотите?
— Я? Я не знаю. Я хочу, чтобы все были довольны. Чтобы мать не плакала. Чтобы жена не злилась. Чтобы отец... чтобы его душа была спокойна.
Батюшка улыбнулся.
— Знаете что? Похороните в земле. А через год, когда мать успокоится, можете кремировать, перезахоронить, если захотите. Или памятник поставить с надписью, какая душе угодно.
Савелий покачал головой. — Это же обман.
— Жизнь — она из компромиссов состоит, — вздохнул батюшка. — Главное, чтобы любовь была. А форма... форма вторична.
Савелий вышел из церкви и долго сидел на лавочке, смотрел на голубей. Голуби клевали крошки, ворковали, дрались. Обычная жизнь.
Он решил: похороны будут, как хочет мать. А потом… позже, он поговорит с мамой, когда она успокоится и время пройдет. Компромисс...
Похороны были тяжёлыми. Гроб, венки, отпевание в маленькой церквушке, где пахло ладаном и воском. Инна Васильевна стояла в головах, прямая, как свеча, не плакала. Только губы дрожали. Лена держала Дашу на руках — девочка испуганно озиралась, не понимала, почему все плачут и зачем дедушка лежит в ящике.
Потом кладбище. Мокрая земля, ноябрьский ветер, голые ветки берёз. Савелий бросил горсть земли, за ним Лена, потом Даша — она долго сжимала комок в кулачке, не хотела бросать.
— Бросай, доченька, — шепнула Лена. — Прощайся.
— Я не хочу прощаться. Я хочу, чтобы дедушка встал.
— Не может, родная.
Даша бросила землю и заплакала. Громко, на всё кладбище. Лена прижала её к себе, понесла к машине.
Инна Васильевна стояла у могилы, когда все уже разошлись. Стояла одна, смотрела на холм, на крест, на цветы. Савелий подошёл, тронул за плечо.
— Мам, поехали. Замёрзнешь.
— Идите. Я потом.
Он не ушёл. Стоял рядом, молча. Ветер трепал её чёрный платок, седые волосы выбивались наружу.
— Он никогда не любил это кладбище, — вдруг сказала она. — Говорил, место сырое, комары летом. А я настояла. Мои родители здесь, значит, и мы здесь будем. Теперь лежит, неудобно ему, наверное.
— Мам...
— Я знаю, что ты думаешь. Что я эгоистка. Что не послушала его. А как мне без него? Как мне одной? Я сорок лет с ним... и вдруг нет.
Савелий обнял её.
— Ты не одна. У тебя мы есть.
Она кивнула, вытерла слёзы.
— Поехали. Поминки надо.
Поминки были организованы дома у Инны Васильевны. Стол ломился: кутья, блины, кисель в кувшине, селёдка под шубой, котлеты, нарезка, картошка,мясо, пирожки. Лена пришла с Дашей, села в углу, почти не ела. Савелий сидел рядом, держал жену за руку.
Инна Васильевна, конечно, хозяйничала. Разливала, подкладывала, командовала. Лена предложила свою помощь, но свекровь пробурчала:
— Без тебя обойдемся. Подруги мне помогают, соседки.
Родственники чокались, говорили «царствие небесное», вспоминали Ивана Петровича. Тётя Зоя, сестра покойного, захмелев, начала рассказывать:
— А помните, как Ванька в детстве чуть не утонул? В пруду, где мы купались? Я его за волосы вытащила, а он кашлял, водой плевался, а потом говорит: «Зойка, только матери не говори, а то всыпет». И я не сказала. Три дня молчала, пока он сам не сознался. Мать его ремнём, а он орёт: «Зойка, предательница! Вот я расскажу матери, что ты в Саньку Кашкина влюбилась.»
Тетя Зоя засмеялись. Инна Васильевна сидела с каменным лицом.
— А как он за мной ухаживал в десятом классе, — вдруг вспомнила Лида Самохина. — В кино пригласил, а денег только на билеты. Мороженое не купил, так я три дня дулась. А он потом цветы нарвал на пустыре и принёс. Говорит: «Лида, прости, я богатый буду, всё куплю». Да так и не купил. Инну встретил в райцентре, влюбился.
— Хватит, — тихо сказала Инна Васильевна.
Тётя Зоя не услышала.
— А как он на свадьбе у меня плясал, коленца выкидывал, все ахали...
— Хватит! — громко повторила Инна Васильевна и стукнула ладонью по столу.
Все замолчали.
— Что вы здесь цирк устроили? Человек помер, а вы ржёте, байки травите. Не стыдно?
Тётя Зоя обиженно поджала губы.
— Инна, мы по-доброму. Вспоминаем хорошее.
— А мне плевать, что по-доброму. В доме скорбь, а не балаган. Помолчать надо, поплакать, а не гоготать.
Повисла тяжёлая тишина. Люди уставились в тарелки. Лена сидела, сжимая руки под столом. Она помнила, как свёкор рассказывал ей, что не любит, когда на поминках плачут. «Человек ушёл, — говорил он. — Если его любили, надо хорошие моменты о его жизни вспоминать. Чего слезы лить?»
Она подняла глаза. Инна Васильевна сидела во главе стола, прямая, непроницаемая.
— Инна Васильевна, — тихо сказала Лена. — Можно я скажу?
Свекровь повела глазом.
— Говори.
— Иван Петрович... он мне рассказывал, что не любит, когда на поминках плачут. Он говорил: «Если человек был хороший, надо улыбаться, что он был. А если плохой, то и плакать не о чем».
Инна Васильевна медленно повернула голову.
— Ты опять?
— Я не опять. Я просто вспомнила. Тётя Зоя рассказывала хорошее, светлое. Он бы сам смеялся. Он же весёлый был. Помните, как он анекдоты травил? Как на гармошке играл?
— Замолчи, — тихо сказала свекровь.
— Почему? Я ничего плохого не сказала. Вы не понимаете… — Лена встала.
Инна Васильевна медленно поднялась. Лицо её побелело, губы тряслись.
— Вон, — сказала она. — Пошла вон из моего дома. Я лучше знаю как мужа похоронить. Я с ним сорок лет прожила!
— Мама! — Савелий вскочил.
— Молчи! — крикнула свекровь. — Ты слышал? То она моего мужа хоронить учит! То она мне указывает, как горевать! Вон, я сказала!
Лена взяла Дашу за руку.
— Пойдём, доченька.
— А почему мы уходим? — испуганно спросила Даша. — Мы же не доели.
— Потом поедим.
Она надела куртку, взяла дочь на руки и вышла. Дверь захлопнулась. Домой Лена ехала на такси. Даша что-то рассказывала маме, но Лена ее совсем не слышала. Она думала о том, что вообще не хотела брать Дашку на похороны, Лена считает, что это стресс для ребенка, но свекровь чуть сердечный приступ не получила – так кричала, аж глаза закатывала:
— Вот видишь, Сава, твоя жена еще раз хочет подчеркнуть, что мы не одна семья.
****
Савелий приехал домой только вечером. Лена сидела на диване, пила чай и смотрела в окно. Даша рисовала за столом — каляки-маляки, солнышко, травку.
— Ты как? — спросил он, войдя.
— Нормально.
— Я уехал прежде, чем все разошлись. С мамо й осталась ее сестра и соседка. Лен…
Она подняла глаза.
— Что?
— В общем, мы поговорили с мамой. Спокойно. Я сказал, что либо она принимает тебя, либо я выбираю свою семью. И еще сказал, что ты была права.
Лена ничего не сказала. Отвернулась к окну.
— Лен, я не сразу понял, но ты была права. Отец бы не хотел, чтобы так. Чтобы мы ссорились. Чтобы мать командовала. Он вообще не любил командовать, не любил криков, скандалов. Именно поэтому, если мама начинала скандалить, отец просто выходил из дома, пока она не успокоится. И он, правда, был очень веселым, не любил слез, грусти. Мне кажется, мать меня поняла.
Лена кивнула.
— Я привёз тебе кое-что. – Сава достал из пакета банку — вишневое варенье, твое любимое, мама сама варила. Говорит: Ленка такое любит. И вот…. мед передала липовый. Сказала: «Передай Ленке. Скажи, что я не со зла, просто… просто старая и глупая».
Лена взяла банку, долго смотрела на этикетку, написанную от руки: «Вишня 2025».
— Мир? — спросил Савелий.
— Не знаю. Пока не знаю, – вздохнула Лена.
Даша подбежала, повисла на отце.
— Папа, папа, а мы к бабушке в выходные поедем? А она к нам будет приезжать?
Савелий посмотрел на Лену.
— Если мама разрешит.
Лена молчала долго. Потом сказала:
— Поедем, конечно. Завтра пораньше и поедем. Нужно на кладбище сходить. Традиция такая.
Савелий подошел к жене и обнял её. Даша повисла на обоих.
За окном падал снег — первый в этом году. Крупными хлопьями, медленно. Где-то там, на кладбище, под мокрой землёй, лежал Иван Петрович. А в лесу, где он собирал грибы, падал снег на пустые поляны, на старые пни, на тропинки, по которым он ходил.
Весной Лена поедет туда с горстью земли. Сама. Без свидетелей. Развеет по ветру. Чтобы его душа была свободна. Но это будет весной.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.