В то утро Лена проснулась от тишины. Обычно в семь тридцать на кухне Савелий возился с кофемашиной, а Даша топала босыми пятками по коридору в поисках кота Васьки. Но сегодня было тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном воркуют голуби и где-то далеко, этажом выше, соседка тетя Света поливает цветы — вода тонкой струйкой падает с подоконника на жестяной отлив.
Лена открыла глаза и сразу поняла: что-то случилось. Савелий сидел на краю кровати спиной к ней и не двигался. Муж сидел неподвижно и смотрел в стену.
— Сава?
Он не обернулся.
— Сав, что случилось? — спросила Лена, поднимаясь с постели.
Она села в кровати, накинула халат. В комнате было прохладно — батареи грели плохо, а Лена забыла закрыть форточку. Она поёжилась и коснулась плеча мужа.
— Сав.
Тогда он повернулся. Лицо у него было серое, небритое, с красными прожилками в глазах. Она не сразу поняла, что это слёзы — просто глаза были мокрые, но слёзы уже высохли, осталась только краснота и опухшие веки.
— Папа, — сказал он. Голос сел, сорвался. — Ночью. Ближе к утру. Позвонили из больницы.
Лена села рядом. Обняла его за плечи. Он не шевелился, не плакал, просто сидел каменный, и она чувствовала, как под рубашкой напряжены его плечи, как он сжимает челюсти, чтобы не разреветься.
— Как же так... — прошептала Лена. — Он же вроде...
— Вчера вечером звонил. Спрашивал, как Даша. Голос был нормальный. А утром позвонили, говорят, мужайтесь. Его больше нет.
Лена обняла мужа и они сидели так некоторое время, пока за стеной не послышался голос дочери. Когда Даша просыпалась, она начинала возиться с одеялом, бормотать что-то своему плюшевому зайцу.
— Мне надо ехать, — сказал Савелий. — В морг. Маме уже позвонил, сообщил. Она скоро приедет.
— Я с тобой.
— Нет. Посиди с Дашей. Я сам.
Он встал и пошёл в ванную. Лена слышала, как шумит вода, как он долго плещется, наверное, умывается ледяной водой, чтобы прийти в себя.
А она сидела и смотрела в окно. Голуби ворковали. Солнце пробивалось сквозь облака. Обычный день. А мир уже другой.
Инна Васильевна, мать Саввы, приехала к обеду. Родители Савелия жили в деревне, но когда Иван Николаевич заболел, дети забрали его к себе – в город. Здесь он лечился, лежал в больнице дважды, в больнице же и умер. Инна Васильевна приезжала в город нечасто, ведь дома хозяйство – две коровы, бычок, свиньи. На кого это все оставишь? Так что, вся забота о Иване Николаевиче легла на плечи сына и невестки.
После известия о смерти мужа, свекровь сразу же примчалась в город. Лена как раз кормила Дашу — девочка капризничала, отворачивалась от ложки с супом, требовала конфету. В дверь позвонили громко, длинно, несколько раз подряд.
— Ма-а-ам, — протянула Даша, когда Лена пошла открывать.
На пороге стояла свекровь. Чёрное пальто, чёрный платок, лицо белое, губы сжаты в нитку. В руках авоська с чем-то тяжёлым — Лена мельком увидела свёрнутое чёрное платье, туфли, какие-то тряпки.
— Инна Васильевна, проходите.
Свекровь вошла, не разуваясь. Прошла прямо в кухню, мельком глянула на внучку, которая испуганно замерла с ложкой в руке.
— Сава где?
— Уехал в морг. Вы присядьте, я чай поставлю.
— Какой чай, — глухо сказала Инна Васильевна. Она стояла посреди комнаты, озираясь, будто не понимала, где находится. — Надо готовить.
— Что готовить?
— Похороны. Ты думаешь, он сам себя похоронит?
Лена растерялась. Даша слезла со стульчика и подбежала к бабушке, дёрнула за полу пальто:
— Ба, а почему ты такая чёрная? Ты же в гости пришла!
Инна Васильевна посмотрела на внучку, лицо её дрогнуло, она хотела что-то сказать, но не смогла. Только погладила Дашу по голове сухой горячей ладонью.
— Иди, внученька. Бабе плохо.
Даша не поняла, но на всякий случай отошла к маме и прижалась к ноге.
— Инна Васильевна, давайте сядем, — мягко сказала Лена. — Всё обсудим. Сава скоро вернётся.
— Обсудим, — эхом отозвалась свекровь. И вдруг, без перехода, жёстко: — Гроб надо заказывать. Место на кладбище есть, рядом с моими. В церковь съездить, договориться об отпевании. Стол на поминки. Людей оповестить.
Она говорила быстро, рублеными фразами, и Лена чувствовала, как в груди нарастает глухое раздражение. Сейчас, когда умер близкий человек, когда Савелий там, в морге, оформляет документы на отца, когда всё плывёт перед глазами, свекровь уже командует, уже знает, как правильно, уже не спрашивает, а ставит перед фактом.
— Инна Васильевна, может, не так сразу? Не волнуйтесь, мы все организуем. Похоронное бюро все организует. Не думайте сейчас об этом. Сейчас приедет Сава, позвонит в бюро и...
— Какое бюро? — перебила свекровь. — Ты что, полоумная? Не понимаешь? Они не знают как правильно. Они тебе наорганизовывают, не расхлебаешь! Во-первых, нужно привезти отца домой. Покойник должен дома переночевать перед похоронами, чтобы душа попрощалась, а потом — отпевание, похороны, поминки. Всё как положено. Нечего выдумывать.
Лена замерла с открытым ртом. Такого она совершенно не ожидала. Губы ее задрожали, но она постаралась взять себя в руки:
— Послушайте, Инна Васильевна, для этого есть специализированные залы. Не нужно везти гроб с дом. Из морга его повезут…
— Здрасьте, приехали, – развела руки в стороны свекровь, – дожились! Яйца курицу учат! Ты, Ленка, жизни не знаешь. Тем более, это похороны моего мужа! Мне и решать.
Лена промолчала. Даша дёрнула маму за штанину и просила мультик включить. Вернувшись на кухню, Лена заварила чай крепкий, как любила свекровь, поставила на стол сахарницу, печенье, достала из холодильника варенье — вишнёвое, прошлогоднее, сама варила. Инна Васильевна села за стол, но к чаю не притронулась. Сидела, смотрела в одну точку.
— Он утром вставать не любил, — вдруг сказала она. — Я ему будильник ставила на семь, а он всё переставлял. Говорил: «Инна, дай поспать, на пенсии надо отдыхать». А я не давала. Будила. Завтрак готовила. А теперь мне некого будить, некому завтрак готовить. Может не надо было его будить по утрам, а? Может пусть бы спал подольше, отдыхал, отсыпался, а, Лен? Может жив сейчас был бы?!
— Вы не виноваты, — тихо сказала Лена.
— Я не виновата, — эхом повторила свекровь. И вдруг резко поднялась: — Ладно, сидеть некогда. Я в морг поеду. Сава там один, не справится. Ты с Дашей оставайся.
И ушла. Так же стремительно, как появилась.
Едва хлопнула входная дверь, из детской выглянула Даша. Она подошла к маме и обняла ее:
— Мам, а почему баба ушла? Она рассердилась?
— Нет, доченька. Она просто плачет. У неё горе.
— А почему она плачет, если даже не рассердилась?
Лена присела на корточки, обняла дочь.
— Потому что дедушка Ваня умер.
Даша кивнула.
— Он теперь на небе. И бабушка плачет, потому что скучает. А он оттуда видит нас?
— Видит, наверное, – пожала плечами Лена.
— А конфеты он оттуда может кидать?
Лена улыбнулась сквозь слёзы.
— Нет, конфеты не может.
— Жалко, — вздохнула Даша. — А я есть хочу.
— Пойдём, покормлю, доченька, – снова грустно улыбнулась Лена.
****
Савелий вернулся домой только вечером — то в морге, то у матери, то в церкви. Инна Васильевна и вечером звонила раз десять: уточняла, какие венки следует заказать, сколько лент, что на лентах написать, какой крест, где лучше закупить продукты. Лена слушала, кивала, записывала, хотя внутри всё кипело.
Все это время, пока Лена в десятый раз разговаривала со свекровью по телефону, Савелий лежал на диване с закрытыми глазами. Закончив разговор, Лена села рядом с мужем, погладила его по голове.
— Тяжело?
— Угу.
— Может, поешь?
— Не хочу.
Она помолчала, собираясь с духом. Потом сказала:
— Сав, я хочу поговорить.
Он открыл глаза. В них была усталость и настороженность.
— О чём?
— О похоронах.
— А что с ними?
— Нужно сделать так, как папа хотел.
Савелий сел, потёр лицо руками.
— Лен, а откуда мы знаем, как он хотел? Он при нас не говорил.
— Говорил. Не при тебе, со мной. Помнишь, мы летом в деревню приехали, вы с мамой в город уехали, а мы с ним чай пили? Иван Николаевич уже болел, но это было еще до того, как мы его забрали в город. Он тогда рассказывал про своего друга, который умер, и его отпевали в церкви. И папа сказал: «Я не хочу отпевания. Не хочу, чтобы поп надо мной читал, я в бога не верю. И не хочу лежать в земле. Хочу, чтобы кремировали, а прах развеяли где-нибудь в лесу, где грибы собирал». И еще сказал, чтобы я это запомнила, потому что Инне, маме твоей, говорить такое бесполезно. Она только скандал устроит.
Савелий молчал долго. Потом спросил:
— Он правда так сказал?
— Правда. Я запомнила, потому что удивилась. Обычно люди боятся говорить о своей смерти, а он говорил спокойно, как о чём-то обычном. И ещё сказал: «Лена, ты запомни. Если что — скажи Саве. А то Инна начнёт командовать, а я не хочу лежать в земле, боюсь замкнутого пространства».
Савелий закрыл глаза. Лена видела, как ходят желваки на его скулах.
— Твоя мать уже всё решила, — тихо добавила она. — Гроб, отпевание, кладбище, поминки с киселём и блинами. А он кисель терпеть не мог, ты сам знаешь. Он говорил: «Кисель — это сопли, а не напиток».
Савелий хрипло усмехнулся. Отец действительно так говорил. Каждый раз, когда Инна Васильевна варила кисель, Иван Петрович морщился, но пил, чтобы не обижать.
— Что мне делать? — спросил Савелий. Голос был пустой.
— Не знаю. Но ты должен решить. Либо ты выполняешь последнюю волю отца, либо волю матери. Третьего не дано.
Он долго сидел молча. Потом встал и пошёл на кухню. Лена слышала, как он наливает воду, пьёт, потом открывает холодильник, закрывает. Возвращается.
— Я завтра утром поговорю с матерью.
— Хорошо.
Они легли спать. Лена долго не могла уснуть, слушала дыхание мужа — он тоже не спал, ворочался, вздыхал. Где-то за стеной заплакала Даша во сне. Лена встала, пошла к ней, поправила одеяло, погладила по голове.
В окно светила луна. На подоконнике стоял кактус — бабушкин цветок, Лена пересадила его, когда свекровь отдала.
«Как же всё сложно», — подумала Лена. — «Почему даже смерть не может объединить, а только раскалывает?»
*****
Разговор с матерью не задался.
Савелий приехал к ней утром (деревня была всего в пяти километрах от города) застал за готовкой — Инна Васильевна варила кутью, на столе уже стояли миски с рисом, изюмом, мёдом.
— Мам, присядь. Поговорить надо.
Она вытерла руки о фартук, села напротив. Смотрела настороженно.
— Я вчера с Леной говорил. Она сказала, что папа... он не хотел, чтобы его хоронили в земле. Он хотел кремацию. И прах развеять. И отпевания не хотел.
Инна Васильевна побелела. Медленно, как в кино, побледнела так, что веснушки на руках стали видны резче.
— Что ты сказал?
— Папа хотел кремацию. Он Лене говорил.
— Лене? — голос свекрови стал тихим, вязким. — Почему Лене, а не мне? Я с ним сорок лет прожила, а он чужой бабе говорил?
— Мам, она не чужая. Она жена моя.
— Жена, — эхом повторила Инна Васильевна. — Твоя жена. А я тоже жена, ясно! Жена твоего отца! Я мать его детей! Я ему сорок лет завтраки готовила, рубашки гладила, поддерживала в трудную минуту. А он... он чужой бабе...
— Мам, не надо так. Она не чужая. И она не врёт. Я сам вспомнил: папа правда говорил, что боится замкнутого пространства. Он даже в лифте нервничал, помнишь? Всегда по лестнице ходил, если невысоко.
Инна Васильевна поднялась. Подошла к окну, встала спиной. Савелий почувствовал, как сгущаются тучи и вот-вот грянет скандал…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.