Алексей Николаевич Толстой довольно часто становился мишенью для эпиграмм от своих коллег по перу. Причем с молодости.
Вот, например, журналист Александр Рославлев еще в 1912 году пишет:
Он тоже граф и даже Алексей,
Но отличить покойника нетрудно:
Тот был умён и пел как соловей,
А этот лишь сверчит и мыслит скудно.
Но по-настоящему неистово литераторы ополчились на Алексея Николаевича в 1923-ем, после его возвращения в СССР. Для многих этот поступок Толстого стал полной неожиданностью. «Я встретил его в 1922 году в Берлине, настоящего контрреволюционного эмигранта, ведшего переговоры о своём возвращении в Россию и будущих авторских правах. Ценимый образованными людьми при старом порядке, благоразумный либерал и искренний патриот, он бежал от революции вместе с белыми», - вспоминал писатель Виктор Кибальчич.
Политический демарш «Третьего Толстого» был расценен в эмигрантских кругах как измена, предательство. Александр Куприн отозвался на нее эпиграммой «Кто он»:
Он Алексей, но… Николаич,
Он Николаич, но не Лев,
Он граф, но честь и стыд презрев
На псарне стал Подлай Подлаич.
Особенно больно задела эта толстовская метаморфоза Сашу Черного, ибо в изгнании у них с Алексеем Николаевичем начало складываться творческое содружество на ниве детской литературы.
В 1924 году Черный пишет эпиграмму «Хождения по гонорарам»:
В среду он назвал их палачами,
А в четверг, прельстившись их харчами,
Сапоги им чистил в «Накануне».
Служба эта не осталась втуне:
Граф, помещик и буржуй в квадрате —
Нынче издается в «Госиздате».
