Анна закрыла дверь ванной и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять противную дрожь в коленях.
Из коридора доносился царапающий звук — новый «гость» скреб когтями по ламинату.
Кот, которого мать принесла вчера. Тощий, серый, с обломанным ухом и диким взглядом.
Он сидел под вешалкой и шипел на Анну каждый раз, когда она пыталась пройти в кухню.
— Мам, это уже невозможно, — устало сказала она, глядя на мать, которая возилась у плиты, нарезая дешевую рыбу для очередного подопечного.
Тамара Петровна, сухонькая, но очень подвижная женщина шестидесяти двух лет, даже не обернулась.
— Ты посмотри, какие глаза у бедолаги. Он же голодный, замерз совсем. Как можно было пройти мимо? — голос у матери был мягкий, но в нем чувствовалась та непоколебимая уверенность, которая бесила Анну больше всего.
— У него глаза дикие, потому что он, возможно, болен бешенством! — дочь повысила голос. — Ты об этом подумала? Где он будет жить? В моей прихожей?
— Не кричи, Аня. Это Божья тварь. Поживет немного, отъестся, а там пристроим. Вон, Марья Ивановна из сорок пятой квартиры обещала спросить у своей племянницы…
— Марья Ивановна обещает уже три года! — Анна с силой оттолкнулась от двери и прошла на кухню, на ходу закатывая рукава шелковой блузки. — А помнишь Бима, которого ты с помойки притащила? Тоже «поживет немного». Он прожил у нас полгода, сожрал диван и искусал почтальона. Хорошо, что хозяин нашелся тогда, а если бы нет?
Тамара Петровна молчала, методично разминая вилкой вареную рыбу в миске. Ее тонкие пальцы с набухшими венами двигались быстро и привычно.
Анна смотрела на эти руки, и в груди закипала горькая, едкая обида. Те же руки двадцать лет назад заплетали ей косички, гладили школьную форму, когда она болела.
Теперь они принадлежали всем, кроме нее. Бездомным котам, хромым собакам и даже ворону со сломанным крылом, который орал по утрам так, что соседи стучали по батареям.
— Мам, я серьезно, я устала. Я прихожу с работы в десятом часу вечера, я хочу тишины, я хочу лечь в свою чистую постель и не думать о том, что под диваном спит енот.
— Какой енот? — не поняла мать, поднимая наконец глаза.
Взгляд у нее был ясный, светло-голубой, и сейчас в нем плескалось искреннее недоумение.
— Образно! — рявкнула Анна. — Я работаю юристом, мама. Ко мне люди приходят за консультациями, я должна выглядеть прилично, от меня должно пахнуть духами, а не кошачьей мочой!
— Ничем от тебя не пахнет, — отрезала Тамара Петровна и решительно направилась в коридор с миской.
Анна схватила ее за локоть. Движение вышло резче, чем она планировала. Мать замерла, миска жалобно звякнула.
— Пусти, Аня. Он есть хочет.
— Нет. Мы не будем его кормить. Мы отвезем его в ветеринарную клинику, проверим, сделаем прививки и отдадим в приют или найдем хозяев. Но здесь он не останется.
— В какой приют? — Тамара Петровна попыталась вырвать руку. — Ты знаешь, что там с ними делают? Если за три дня не заберут, усыпляют! Живых существ!
— А у меня тут что? Санаторий «Лесные дали»? Мам, это моя квартира! Моя! Я ее сама купила, сама выплатила ипотеку. Я имею право на личное пространство.
— А я кто? — голос матери дрогнул. — Чужая? Я твоя мать. Или мне тоже на улицу идти?
Анна разжала пальцы. Этот разговор повторялся с пугающей периодичностью. Мать переехала к ней два года назад, после того как в их старом доме в области рухнуло перекрытие и дом признали аварийным.
Анна, как могла, обустроила ей комнату, купила удобный диван, новый телевизор, но мать словно не замечала этого. Её мир вращался вокруг несчастных животных.
— При чем здесь ты? — устало спросила Анна, отпуская локоть. — Ты — моя мама. Я тебя люблю. Я тебя кормлю, одеваю, вожу к врачам. Но я не обязана кормить и лечить весь окрестный зоопарк.
— Животные чувствуют доброту, — тихо сказала Тамара Петровна, и в ее глазах блеснули слезы. — Они не предают. Они благодарны. А человек… человек может и пнуть.
Последняя фраза была произнесена с такой горечью, что дочь словно обожгло. Она знала, что мать намекает на отца, который ушел к другой, когда Ане было пятнадцать.
Мать тогда очень долго болела, замкнулась в себе. А спустя год после развода в их доме появился первый подкидыш — тощий рыжий котенок, которого мать нашла в подъезде. С тех пор это не прекращалось.
— Мам, я не папа, — твердо сказала Анна. — Я здесь, с с тобой. Но между нами стоят твои кошки и сегодня этот серый огрызака поедет в клинику.
Кот, услышав движение, забился глубже под вешалку и зашипел по-змеиному, прижав уши.
— Не трогай его, он испугается! — мать метнулась к нему, присаживаясь на корточки. — Кис-кис, маленький, не бойся, это Аня, она добрая и не обидит.
— Я не добрая, — отрезала дочь, прошла в свою комнату, сняла с вешалки старое пуховое пальто, которое носила только на дачу, натянула резиновые сапоги, хотя на дворе стоял сухой сентябрь и вернулась в коридор, где мать все еще ворковала над котом.
— Отойди.
— Не смей! Аня! Он вцепится в тебя!
— Отойди, я сказала.
Анна действовала решительно. Она набросила на кота пальто, пытаясь создать подобие кокона.
Кот взвыл, заверещал, выпустил когти, которые противно заскрежетали по ткани.
Материнский крик смешался с кошачьим визгом. В тесной прихожей началась настоящая баталия.
Анна, стиснув зубы, прижимала брыкающийся комок к полу. Она чувствовала, как когти все-таки прорывают пальто, как горячее тельце вырывается.
— Аня, прекрати! Ты его задушишь! Пусти! — Тамара Петровна вцепилась в руку дочери, пытаясь оттащить.
— Мама, уйди! — Анна дернулась, и в этот момент кот, совершив невероятный кульбит, выскользнул из пальто.
Он пронесся по коридору, царапнул Анну по руке и исчез в комнате матери, забившись под кровать.
В прихожей повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием обеих женщин.
Анна посмотрела на руку — ткань была порвана. Блузка, купленная на распродаже в прошлом месяце, за которую она отдала треть зарплаты, была испорчена.
— Довольна? — спросила Анна ледяным голосом, показывая матери порванный рукав.
Тамара Петровна прижала руки к груди, глядя на дочь с ужасом и укором.
— Это ты во всем виновата! Зачем ты его напугала? Он же никому не мешал! Сидел тихо!
— Он мне мешал! — закричала Анна так, что, кажется, задребезжали стекла. — Он мне мешал в моей квартире, которую я оплатила своим горбом! Ты понимаешь это или нет? Ты вообще что-нибудь понимаешь?
— Я понимаю, что вырастила черствую, бездушную эгоистку! — выкрикнула мать в ответ. Ее лицо пошло красными пятнами, губы дрожали. — Тебе животных жалко? Тебе блузку свою жалко! А они живые! Они страдают! А ты…
— А я не страдаю? — перебила Анна. — Я каждый день вижу, как ты возишься с ними, забывая, что у тебя есть дочь. Кто я для тебя? Квартиросдатчица? Человек, который приносит деньги на корм?
— Как ты смеешь? — мать сделала шаг вперед, сжимая кулаки. — Я всю жизнь на тебя положила! Отца выгнала, потому что он на тебя руку поднимал! Ночью не спала, когда ты болела! На трех работах вкалывала, чтобы ты в институт поступила! А ты мне сейчас тычешь этой квартирой?
— Я не тычу, а говорю факты! — Анна почувствовала, как у нее самой защипало в носу. Слезы обиды и злости подступали к горлу. — Я благодарна тебе за всё! Но почему я должна платить за твою гиперопеку над животными? Почему моя жизнь должна вращаться вокруг твоих подкидышей? Я хочу семью, я хочу привести мужчину, а у меня под кроватью шипит кот! Я хочу покоя! Я хочу, чтобы ты наконец увидела меня!
— Я вижу тебя! — мать тоже плакала, слезы катились по глубоким морщинам. — Я вижу, какой ты стала! Жесткой, как камень. Деньги, карьера, блузки… А душа где? Где милосердие? Ты думаешь, мне приятно видеть, как моя дочь превращается в сухую, расчетливую тетку?
— Я не сухая! Я просто хочу жить по-человечески! — Анна схватила со стула свою сумку. — Я ухожу. Пока ты не успокоишься и пока этого кота здесь не будет, я не вернусь. Ночевать буду у Ленки.
— Иди! — крикнула мать ей в спину. — Иди, жалей свои шмотки! А я останусь с тем, кому я нужна!
Анна вылетела на лестничную клетку, с силой хлопнув дверью. Звук удара эхом прокатился по подъезду.
Она прислонилась к стене лифта и разрыдалась. Минут через пять, немного успокоившись, она набрала подругу.
— Лен, привет. Можно приехать к тебе? Да, опять. Из-за кота. Нет, я не шучу. Скоро буду.
Вечер прошел в разговорах. Ленка, добрая и простая, как три копейки, поила её чаем с мятой и качала головой.
— Ань, ну это классика. Твоя мать замещает пустоту. Ты выросла, уехала, она осталась одна. Ей нужно о ком-то заботиться. Вот она и заботится. А тут еще и стресс с переездом.
— Но почему за мой счет? — твердила Анна, сжимая кружку. — Почему я должна жить в этом зверинце?
— А ты не должна, — пожала плечами Ленка. — Ты имеешь право устанавливать границы. Только мягче надо. Ты же её не перевоспитаешь криком. Она от этого только больше в свою правду уходит.
— А как мягче? Сказать: «Мамочка, давай этого замечательного котика отдадим на передержку и будем приезжать к нему по выходным с гостинцами?» Она же пошлет меня.
— Попробуй просто поговорить. Не про кота, а про неё. Про то, что ты её любишь, что она тебе нужна. Что ты боишься, что она заболеет от этих животных. Или что тебе страшно за неё. Знаешь, страх — это самый хороший аргумент.
Анна задумалась. Она, действительно, боялась, но не столько за себя, сколько за мать.
Эти бессонные ночи из-за орущих котов, вечные переживания. Это же убивает её.
Домой она вернулась на следующий день после работы, около восьми вечера. В прихожей было тихо.
Коридор пустовал, пахло хлоркой. Анна насторожилась. Сбросив туфли, она прошла в комнату матери.
Тамара Петровна сидела на краю дивана, сложив руки на коленях. Она выглядела маленькой, постаревшей и очень уставшей.
Перед ней на полу стояла переноска. В ней, свернувшись калачиком, спал тот самый серый кот.
Он был чистый, расчесанный, и даже обломанное ухо теперь не казалось таким страшным.
— Аня, — тихо сказала мать, не поднимая глаз. — Я съездила с ним в клинику. Как ты и хотела. Его проверили. Он не больной. Просто худой и битый. Ему сделали прививку и дали таблетку от глистов. И еще… — она помолчала. — Я договорилась с одной женщиной. У неё частный приют в области, за городом. Вольеры, тепло, кормят. Она согласилась взять его на передержку до тех пор, пока не найдутся хозяева.
Анна замерла в дверях. Она не ожидала такого. Мать сама… Это было невероятно.
— Мам…
— Я подумала, — перебила её Тамара Петровна, и в её голосе послышались слезы. — Я вчера всю ночь не спала из-за тебя. Ты сказала, что не видишь меня… А я, дура старая, и правда… увлеклась. Думала, раз ты взрослая, самостоятельная, то тебе моя забота и не нужна. А они нуждаются. А выходит, что я тебя предала? — она подняла глаза, полные слез. — Прости меня, дочка. Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя ненужной.
У Анны сдавило горло. Она подошла к матери, села рядом на диван и обняла её за плечи.
— Глупая ты моя, — прошептала дочь, утыкаясь носом в седые, пахнущие мятой волосы. — Ты мне всегда нужна. Просто иногда мне кажется, что места для меня в твоем сердце больше нет. Только для них.
— Есть, есть место, — мать судорожно вздохнула. — Ты главное место. Просто я… я боялась, что ты совсем уйдешь в свою взрослую жизнь и забудешь меня. А они не забывают. Они всегда рядом. Но я дура.
Они сидели так долго, обнявшись, пока за окном не стемнело совсем. Кот в переноске пошевелился, зевнул, показав розовый язык, и снова уснул.
— Завтра отвезем его к той женщине, — сказала Анна, поглаживая мать по руке. — Я съезжу с тобой. Посмотрим, что за приют. Если нормальный, будем помогать деньгами, кормом, чтобы у тебя была возможность делать добрые дела, но чтобы при этом мы жили с тобой в чистоте и покое. Договорились?
Тамара Петровна молча кивнула, вытирая платком мокрые щеки.
— А ещё, — добавила Анна, немного помолчав. — Может, заведем кошку? Одну. Чтобы жила с нами, лежала на диване и радовала нас. Но только одну, хорошо?
Мать подняла на неё удивленные, просветлевшие глаза.
— Одну? Правда?
— Правда, — улыбнулась Анна. — Только давай выберем вместе. И чтобы без фокусов. Идет?
— Идет, — тихо ответила Тамара Петровна и, помедлив, осторожно положила голову дочери на плечо.
За окном шумел вечерний город, а в маленькой квартире на девятом этаже становилось тепло и спокойно.
Кот в переноске, словно чувствуя, что его судьба решена самым лучшим образом, свернулся туже и замурлыкал во сне.
Впервые за долгое время в квартире Анны не было тревожно и не пахло ссорой.