Достаточно много написав про Чичикова, поняла, что, наверное, нужно обратиться к главному – а почему нам Гоголь рассказывает о нём. А ведь у писателя в конце первого тома прозвучит совершенно определённый вопрос: «А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединённых бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжёлый запрос: "А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?"» Гоголь будет издеваться над «так называемыми патриотами», обвиняющими писателя: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом? Ведь это всё, что ни описано здесь, это всё наше, — хорошо ли это? А что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе? Думают, разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?» И это, по его мнению, высказывают люди, «которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других»!
Конечно, написано это уже автором «Ревизора», пережившим болезненные попрёки (вспомним: «Все против меня!») Но Гоголь не изменяет себе и в знаменитом лирическом отступлении размышляет над двумя типами писателей: «счастливым», которого превозносят: «Всё, рукоплеща, несётся за ним и мчится вслед за торжественной его колесницей. Великим всемирным поэтом именуют его, парящим высоко над всеми другими гениями мира, как парит орел над другими высоко летающими», потому что он «мимо характеров скучных, противных, поражающих печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека», «из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения», «не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры». Но при этом (и это важнее всего!) «не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от неё и возвеличенные образы».
Но сам себя он причисляет к другим – «дерзнувшим вызвать наружу всё, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, — всю страшную, потрясающую тику мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшим выставить их выпукло и ярко на всенародные очи!» Судьба такого писателя горька: «Ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовёт ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведёт ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображённых героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта», «Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ».
Прекрасно осознавая всё это, Гоголь остаётся верным своему призванию и ясно объясняет, почему выставляет «на всенародные очи» язвы и болезни современного общества», а для того, «чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов», выводит образы «двух обитателей мирного уголка», Кифы Мокиевича и сына его Мокия Кифовича. Отец постоянно слышит жалобы на сына («ни за что не умел он взяться слегка: всё или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьём-нибудь носу», «всё, от дворовой девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя»), но, погружённый в «философские» размышления, почему «зверь родится нагишом», предпочитает ничего не предпринимать: «Драться с ним поздно,.. а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймётся, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовёт его совсем собакой». И Гоголь гневно выступает против «думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы только не говорили, что они делают дурное».
Конечно, Николай Васильевич прекрасно понимал, какое впечатление произведёт его книга. Сам он вспоминал: «Когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мёртвых душ" в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться всё сумрачней, сумрачней, и наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнёс голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести "Мёртвые души"».
Возможно, именно чтобы «смягчить тягостное впечатление», и появятся обещания автора, что в дальнейшем в поэме «предстанет несметное богатство русского духа, пройдёт муж, одарённый божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире».
Да, «грустна наша Россия». Но нужно ли скрывать всё творящееся в ней? Ведь Гоголь пишет не откровенную, как сказали бы сейчас, «чернуху» - он хочет, чтобы читатели задумались: «Кто же, как не автор, должен сказать святую правду? Вы боитесь глубоко устремлённого взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами». Эту страшную правду и показывает автор, призывая заглянуть к себе в душу, исправиться...
На смерть Гоголя Н.А.Некрасов написал стихотворение, развивающее мысли того самого лирического отступления, о котором я сегодня уже писала. По словам поэта, «нет пощады у судьбы» тому, кто, «питая ненавистью грудь, уста вооружив сатирой», «проходит тернистый путь с своей карающею лирой»:
И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья.
И только после смерти поэта современники, «как много сделал он, поймут, и как любил он — ненавидя!»
Конечно, не согласиться с этим невозможно (хотя и стихи Некрасова при первой публикации вызвали немало недовольства).
**************
Но неужели только отрицательные эмоции вызывает описанное автором? Мы с вами уже читали дошедшие до нас отрывки второго тома. Конечно, говорить о мнении всех я не имею права. Но мне кажется, что написанное Гоголем никак не может сравниться с тем, что было написано раньше.
А ведь закончится первой том потрясающим восклицанием: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несёшься?» И хоть автор и не услышит ответа на вопрос: «Русь, куда ж несёшься ты?» - но увидит, как, «косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».
Что же даёт автору уверенность в светлой дороге?
До следующего раза!
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь