- Сынки, от нас много зависит, не посрамим честь нашего взвода, - последняя фраза прозвучала как просьба.
Наступила ночь. Взвод из трёх отделений, пригнувшись, перебежками направился в противоположную от позиции в сторону. Нужно было скрыться за холмами. Весь путь они прошли в точности, как говорил старлей. Залегли на возвышенности с густыми зарослями терновника. Место идеальное. Небо было безоблачным. Луна светило ярко. Позиции немцев видны хорошо. Движения практически не было, только часовые прохаживались взад-вперёд.
«Да, не сладко им придётся», - подумал я, но шансы моего прадеда (к тому времени уже понял, что это дед моей мамы) увеличились. К утру сел туман, да такой плотный, метров на тридцать ничего не видно.
Как только стало рассветать командир взвода шёпотом:
- Бойцы, слушай мою команду! Второе отделение, заходи слева, третье отделение справа, - он опять показывал направление рукой. - Я с первым отделением между вами. Второе отделение, подходите на расстоянии броска, забрасывайте гранатами и ложитесь. Затем бросаем мы. Как мы отбросались, бросает третье отделение. После этого второе отделение подтягивается к нам и вступаем в бой. Всем понятно?
- Так точно! - донёсся шёпот голосов.
- Ну, сынки, вперёд!
Прадед был во втором отделении. Взвод рванул вперёд, на ходу разделившись на три группы. Бежали как стометровку, хотя расстояние намного больше. Я как будто сам шёл в атаку, аж мандраж пробирал. Раздался отчаянный крик на немецком и винтовочный выстрел. Видимо это часовой. Стала видна цель. Старлей скомандовал: «Гранаты!».
Гранаты, похожие на банки консервированного горошка с деревянными ручками, полетели в немцев. От вспышек и грохота задрожал туман, будто подпрыгивая при взрыве. Наши отбросались и залегли. Немцы зашевелились, открыли огонь. В дело вступило третье отделение. Прозвучал невероятной силы взрыв, сопровождаемый неоднократными повторениями. «Сдетонировал боекомплект» - подумал я. После гранат бойцы открыли ураганный огонь, не давая врагу поднять головы, те отвечали вяло, затем оправились. В это время подходили основные силы. Через секунды завязался бой. Я услышал голос командира: «За Родину, за Сталина, соколики, в атаку!»
Солдаты поднялись и с криками «Ура!», бросились вперёд. Недалеко от прадеда шлёпнулась граната. Взрыв сотряс всё вокруг и оборвал моё наблюдение. Я подумал, что он погиб. Двинулся вперёд и увидел, как два солдата несли его на носилках. Звука не было. В районе сердца гимнастёрка пропиталась кровью. Подбежала медсестра разрезала её и на небольшую рваную рану положила тампон из марли. Как далёким эхом возникли её слова: «Тебя как зовут, герой?»
- Роганов Миша, - на манер рыбы, открывающей рот на берегу, ответил прадед.
- Всё будет хорошо, а пока прижми рукой.
- Мы их разбили? - спросил Миша.
- Конечно разбили. А как же иначе?
Позже всех раненых погрузили в машину и отправили в санчасть.
На этом пути действие «ОСТРОВа М» стало слабеть и совсем пропало. Я снял повязку. Перед глазами побежали разноцветные круги, но быстро прошли. Я сидел молча, завороженный увиденным.
- Ну что молчишь? Рассказывай.
- Мить, ты Машу любишь?
- От те здрасьте. Чего ты там насмотрелся, если сходу такие вопросы?
Я рассказал, что попал на войну и про рейд взвода. Но больше всего меня тронуло письмо прадеда.
- Мить, это написано с такой теплотой к жене и детям. Он спрашивает о Ванечке. Это мой дед по маме Иван Михайлович Роганов, муж бабы Любы. Он уже умер, но я его застал. «Дорогая моя, любимая Нюра”. Представляешь? Сейчас так не пишут. Вот ты бы смог так написать?
- Да нет. Я бы написал «Привет, Маша. Как дела? У меня всё ок и т.д.», в таком роде.
- В том-то и дело. Мне стало казаться, что у нас нет столько любви, сколько было у мужиков в то время. Я бы тоже так написал.
- Знаешь? Язык меняется. Просто сейчас так никто не говорит, - сказал Митя.
- А может, чтобы так писать нужно оказаться на войне? Зная, что это письмо может быть последним. Он ведь точно знал, что не сегодня завтра будет заруба, а там как карта ляжет. А вообще, Дмитрий Анатольевич, ты здоровскую штуку сделал.
- Ну не совсем я. В основном это Мишина заслуга.
- Ладно тебе скромничать.
- Ты там что-то про котлеты говорил. Эх, сейчас бы ещё бутылочку.
Я полез в сумку и достал бутылку водки.
- Да ты волшебник!
- Я, наверное, поеду, а то своим ничего не сказал. Мила рычать будет.
Он посмотрел на меня с откровенной обидой.
- Я что, - говорит, - один пить буду? Алкоголь ведь для того и существует, чтобы беседу поддерживать. Не понимаю людей, которые пьют в одиночестве. Саша, останься, будь другом.
- Ладно, куда тебя девать?
Я позвонил Миле, сказал, что приеду завтра и Митю привезу.
Пили из чайных кружек. Рюмок у Мити не было. Выпили по чуть, потом ещё по чуть.
Мне никак не давало покоя письмо прадеда. Что-то там было не так. И тут в обострённом алкоголем сознании вырисовалась ясная картина того, что меня гложило.
- Помнишь, я говорил про письмо?
- И что? - спросил Митя.
- Он пишет, мы доблестно воюем за Родину, за Сталина и за вас, мои родные, - я на секунду замолчал.
- Ну и что? - подогнал Митя.
- Человек пошёл воевать понятно за свою землю, за Родину, за своих близких, за детей, за жену. Но причём здесь Сталин? В военных фильмах я часто слышал «Вперёд, за Родину, за Сталина», но никогда не придавал этому значения. За Сталина - это прямо идолопоклонничеством каким-то отдаёт. Мне даже стало смешно от следующей мысли. Представь английскую кричалку: «Вперёд за Англию, за Черчилля или американцев за Родину, за Рузвельта».
- Времена были такие - говорит Митя. - При царе кричали «За царя, за Отечество». С тех пор ничего не поменялось.
