...Осень в Выборге — это, знаете ли, особая эстетика. Сырость, пронизывающий ветер с залива и запах шпрот, который, кажется, навсегда въелся в кирпичные стены нашего управления. Но для нас, офицеров комендатуры ВОСО, осень пахла совершенно иначе. Она пахла бензином, бортовыми ЗИЛами и тем самым коллективизмом, который в народе ласково именовали «битвой за урожай».
Формально всё выглядело сухо и правильно: передислокация автотранспортных батальонов для оказания помощи в уборке урожая в братских аграрных областях и республиках. По факту же это была грандиозная эпопея по перегону с севера на юг тысяч машин, которые в обычное время пылили в парках, ожидая ядерной войны или хотя бы крупных учений.
Моей «головной болью» была станция Кирилловское. Райское местечко, скажу я вам. Там, на двадцать первом пути, имелась боковая платформа длиной 420 м. Металл, бетон, шпалы и тишина, которая взрывалась ровно на два месяца в году. В сентябре-октябре эта платформа превращалась в филиал филиала вавилонского столпотворения.
Главными действующими лицами этого цирка были не кадровые военные, а так называемые «партизаны». Официально — военнослужащие запаса, призванные на сборы. Водители. Трактористы. Комбайнеры. Мужики, которые за баранкой «Зила» или «ГАЗ-66» чувствовали себя увереннее, чем я в своем кресле. Руководили этой вольницей кадровые офицеры из автомобильных частей. Бедняги. На них было жалко смотреть.
Самое веселье начиналось, когда командиры автобатов уже после формирования все равно продолжали принимать технику, в т.ч. и перед погрузкой. Помню, приезжает зампотех одной части. Мужик тертый, кадровый, с глазами, обведенными мазутом. Пригоняет он на платформу «Захара» — ЗИЛ-157. Машина легендарная, «зверь», как её называли. Всё бы ничего, но приемщики, командиры рот и взводов, носы воротят: «Старье, мол, не пойдет».
Зампотех даже не стал спорить. Он просто ткнул пальцем в водилу: «Давай, гоняй по кругу!». И началось: «Захар» рычал, пылил, лез на косогоры, как танк, и даже, кажется, пытался встать на дыбы. Приемщики притихли. «Берем!» — сказали они. А зампотех сплюнул и бросил в мою сторону: «Дураки, это же машина-зверь! А им подавай ЗИЛ-130, лишь бы кабина не мятая».
"Партизаны" это была интереснейшая публика. Они знали технику, как свои пять пальцев. Могли с закрытыми глазами перебрать карбюратор и определить стук в клапанах за километр. Но вот армейским законам они поддавались с трудом. «Есть, так точно» они говорили, но в глазах читалось: «лейтенант, да иди ты со своим уставом, нам уехать надо». Атмосфера в этих батальонах напоминала большой колхозный рынок, который внезапно мобилизовали. Пьянство? Ну что вы, это было не пьянство. Это была «дегустация ГСМ» или «снятие стресса после тяжелого перегона». Нормой это было, конечно. Для них нормой. Для нас — головной болью.
Формировали такие батальоны — по пятьсот машин, не меньше. Это ж сколько вагонов надо? По наставлению выходило эшелонов пять-шесть. В каждом — до пятидесяти семи вагонов. И тут начиналась главная задача, за которую я получал свои офицерские погоны, — максимальная экономия подвижного состава. Железная дорога, она ведь тоже считать умеет.
По Наставлению по перевозке войск, гвозди нам предоставляла железная дорога. И надо отдать должное, гвозди они давали. Обычные такие, строительные 200 мм. А вот проволоку, и не абы какую, а шестимиллиметровую, да еще и отожженную, чтобы мягкая была, должна была выделять воинская часть. И тут начинался театр абсурда. Найти отожженную проволоку в автобатальоне, который только что пришел из лесов под Выборгом, было сродни подвигу. Обычно приносили какую-то ржавую катанку, гнутую-перегнутую. «Товарищ лейтенант, ну какая разница? Мы ее узлом!» — убеждали меня «партизаны». Разница была. Но когда на платформах и в полувагонах, за неимением платформ, стоит пятьсот машин, а на носу зима, начинаешь смотреть на эти узлы сквозь пальцы (как исключение).
Но был один прием, вполне официальный, который вызывал у меня, признаться, профессиональное уважение. Изобретение народное, сугубо советское, — погрузка «елочкой». Вы бы это видели. Машины заезжают так хитро, что кабина заднего грузовика оказывается прямо в кузове впереди стоящего. Сцепляются они там бамперами, становятся чуть ли не на дыбы, и получается такой монолит. Места занимают — кот наплакал. Грузили даже на стыке вагонов, рискуя, что на перепаде высот у «Зила» мост сложится. Сейчас так не грузят. Даже фотографии не мог найти в интернете.
И вот стою я как-то на платформе в Кирилловском. Октябрь, ветер, дождь со снегом. Передо мной эшелон, груженный этой самой «елочкой». ЗИЛы-131, ГАЗ-66, несколько Зил-157. В кузовах, помимо всего прочего, вездесущие «партизаны» уже разливают чай из трофейных (у кого-то с прошлой войны?) алюминиевых кружек. Офицер-водитель, капитан с опухшими от недосыпа глазами, докладывает:
— Товарищ лейтенант, погрузка окончена! Крепление согласно нормативам!
И вот в этот бардак, в этот праздник непрофессионализма, приходили они — приемосдатчики станции. Молодые девушки, для которых каждая платформа с грузовиками была открытием Америки. Они ставили галочки, подписывали бумажки, брали тушенку и исчезали в тумане, как добрые призраки. Тушенка тогда была универсальной валютой. Баночка-другая решала вопросы с погрузкой быстрее любой военной хитрости.
Но была Она. Валя. Старший приемосдатчик.
Валя была глыбой. Женщина лет сорока пяти, с прической, которая, казалась, была сделана из проволоки-шестерки, которую мы так и не смогли отжечь. Валя знала все инструкции ж.д. и НППВ наизусть. Валя работала, возможно, на станции с окончания войны. Тушенка на Валю не действовала. Консервы «Завтрак туриста» Валя презирала. Даже коробка конфет "Белочка" вызывала на ее лице лишь кривую усмешку, говорящую: «Этим, лейтенант, ты меня не купишь».
Валино хобби было — не принимать погрузку. Она могла придраться к тому, что колесо стоит на три миллиметра левее, чем надо. Она требовала, чтобы «елочка» была строго по струне. Она заставляла перевязывать растяжки по три раза. Её появление на платформе означало одно: эшелон сегодня не уйдет. «Партизаны» прятались за кабины, кадровые офицеры начинали нервно курить, а у меня начинал тихо подрагивать глаз.
Но, как известно, нет худа без добра. Даже Валя — человек. Даже Вале надоедало работать. Обычно это случалось к вечеру пятницы. Видимо, где-то в глубине души у Вали было понимание того, что урожай надо спасать, а я, лейтенант , тоже не враг себе и хочу в баню.
И вот тогда, когда Валя уставала быть неприступной скалой, случалось чудо. Она устало махала рукой, ставила свою корявую подпись в накладной и уходила в закат, в сторону вокзала. В воздухе повисало облегчение. «Партизаны» радостно стучали зубилами, добивая крепления. И все знали, что эшелон доедет.
И ведь доедет. Я знал. Доедут до целины, там их разгрузят, мужики сменят шинели на телогрейки, начнут молотить зерно, гонять эти ЗИЛы по полям, а потом, глубокой зимой, точно так же, «елочкой», погрузятся обратно. Чтобы в следующем сентябре снова возникнуть на платформе в Кирилловском — небритые, веселые, с новой порцией неотожженной проволоки и полным пренебрежением к Наставлению по перевозке войск (НППВ). Ирония судьбы: армия кормила страну, используя методы, которые в самой армии считались бы вредительством. Но это уже, как говорится, не для протокола.