Часть 1: Ночной портной
В городе, который никогда не спит, всё-таки есть один час, когда спят даже фонари. Это время между тремя и четырьмя утра, когда ночные бабочки уже улетели, а ранние птицы ещё не проснулись. Воздух становится густым, как кисель, звуки тонут в ватной тишине, и только луна, равнодушная и бледная, плывёт по чёрному небу, раздвигая облака, как тяжёлый занавес.
В этот час по улицам ходит человек.
Его никто никогда не встречает, потому что те, кто мог бы встретить, уже видят десятые сны. А те, кто ещё не спит — таксисты, дальнобойщики, дежурные в круглосуточных магазинах — смотрят сквозь него, как сквозь рябь на воде. Он есть, и его нет одновременно. Он — часть ночи, такая же естественная, как шорох листьев или далёкий гудок поезда.
Его зовут Лука. Ему пятьдесят или сто пятьдесят — никто не знает точно. У него узкие руки с длинными пальцами, как у пианиста, седая бородка клинышком и глаза цвета сумерек — серые с золотыми искрами. За плечами у него холщовая сумка, видавшая виды, а в руках — длинная бамбуковая палка с крючком на конце, похожая на инструмент для сбора фруктов. Только Лука собирает не фрукты.
Он собирает сны.
Не те, что мы помним утром и торопливо записываем в блокноты, пытаясь поймать ускользающий смысл. Лука собирает обрывки. То, что остаётся после того, как сон закончился, но ещё не растворился в утреннем свете. Лоскутки цвета, звука, запаха, эмоции. Они разлетаются по городу, как конфетти, цепляются за карнизы, запутываются в проводах, оседают на подоконниках и в водосточных трубах.
Лука идёт по спящему городу и аккуратно, словно снимает паутину, собирает эти обрывки своим крючком. Иногда ему приходится лезть на крышу, чтобы достать клочок особенно красивого сна, застрявший в телевизионной антенне. Иногда он залезает в мусорные баки, где валяются кошмары — серые, липкие, дурно пахнущие. Их он тоже собирает. Всё пригодится.
Сегодня ночь была урожайной.
Сначала он нашёл на скамейке в парке обрывок девичьего сна. Свадьба, белое платье, фата, которая развевается на ветру, и лицо жениха, которое никак не удаётся разглядеть. Лука понюхал лоскуток — пахло ландышами и предвкушением. Аккуратно свернул и убрал в сумку.
Потом, у круглосуточной аптеки, он подобрал чей-то ночной кошмар: мокрый, холодный, с привкусом железа. Снилось, наверное, что-то про болезнь или потерю. Лука вздохнул и положил находку в отдельный кармашек — для очистки и переработки.
На остановке троллейбуса, где спал пьяный бомж, Лука нашёл целое богатство. Прямо в воздухе, над головой спящего, колыхались разноцветные ленты. Бомжу снилась юность: море, девушка в полосатом купальнике, первый поцелуй, солёные брызги на губах. Лоскутки были яркими, сочными, почти не выцветшими. Лука бережно собрал их все, до одного. Этот сон ещё мог послужить.
К четырём утра сумка наполнилась, и Лука направился домой.
Дом у него был странный. В цокольном этаже старого дома, где раньше был овощной магазин, он устроил мастерскую. Окна выходили в асфальтовый колодец, но это не имело значения — Лука не нуждался в солнечном свете. Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь несколькими тёплыми лампами под потолком. Стены были увешаны рулонами чего-то, напоминающего тончайший шёлк, а на полках стояли банки с красками всех оттенков, какие только можно вообразить.
Главным же предметом в мастерской был большой деревянный станок, похожий на ткацкий. Только вместо нитей на нём были натянуты светящиеся волокна, а вместо челнока Лука использовал длинную иглу с изумрудным ушком.
Он разложил на столе сегодняшнюю добычу. Лоскутки мерцали в темноте, каждый со своим светом. Лука перебирал их, как коллекционер перебирает марки: свадебное счастье отдельно, детская радость отдельно, тоска по дому, страх высоты, восторг от полёта, нежность первого прикосновения. Кошмары он отложил в сторону — для них был особый, очищающий раствор, которым он протирал лоскутки, превращая тёмную энергию в нейтральную основу.
Сегодня у него было настроение творить.
Он взял со станка начало истории — основу, которую начал вчера из обрывков снов старого профессора, жившего этажом выше. Профессору снилась наука, формулы, которые складывались в прекрасные уравнения. Основа была строгая, геометричная, но суховатая. Не хватало жизни.
Лука порылся в лоскутках, выбрал кусочек девичьего свадебного сна и вплёл его в формулу профессора. Пальцы его двигались быстро и точно, игла мелькала в воздухе, соединяя несоединимое. Потом добавил немного детской радости — ту самую, что нашёл у спящего ребёнка в коляске на прошлой неделе. Потом капнул чуть-чуть морской соли из сна бомжа.
И ткань ожила.
На станке начала проявляться картина. Пожилой профессор, который всю жизнь посвятил физике, вдруг бросает конспекты и едет на море. Там он встречает девушку в полосатом купальнике (ту самую, из сна бомжа, но помолодевшую), они гуляют по пляжу, он показывает ей звёзды и рассказывает про строение Вселенной. А потом они женятся, и у них рождается ребёнок, и профессор качает коляску и пишет новую теорию относительности, вдохновлённый счастьем.
Лука откинулся на спинку стула и полюбовался работой. Получилось хорошо. Гармонично. Такую историю не стыдно и в книгу записать. Или, может быть, кому-то прислать.
В этом была главная тайна его ремесла. Лука не просто сшивал сны для собственного удовольствия. Он отправлял их обратно в мир. Некоторые готовые истории он оставлял в городе — на тех же скамейках, в вагонах метро, в книжках в библиотеке. Кто-то случайно находил, читал, и сон, сшитый из тысячи осколков, становился явью — чьим-то новым воспоминанием, вдохновением, идеей.
Была и другая категория заказчиков — те, кто приходил к нему сам. Но для этого надо было очень захотеть и очень не бояться.
— Лука, — раздался голос от двери.
Лука обернулся. На пороге стояла девочка лет десяти, в пижаме с единорогами и с растрёпанными косичками. Она была прозрачной, почти бесплотной — так выглядят дети, которые умеют ходить во сне.
— Здравствуй, маленькая, — сказал Лука без удивления. — Ты потерялась?
— Я не потерялась, я ищу, — ответила девочка серьёзно. — Мне сказали, что ты можешь сшить сон. Настоящий. Не тот, что снится, а тот, что можно оставить себе навсегда.
— Кто сказал?
— Бабушка. Она уже с тобой встречалась. Давно, когда была маленькой. Она сказала: если будет совсем трудно, иди к Луке. Он поможет.
Лука улыбнулся в бородку. Бабушка. Значит, кто-то из старых знакомых. Он помнил многих, но не всех поимённо.
— И что же у тебя случилось, раз ты пришла среди ночи, да ещё и во сне?
Девочка подошла ближе и села на табуретку рядом со станком. В свете ламп она была почти невидимой, только глаза горели синим огнём.
— У мамы беда, — сказала она. — Мама забыла, как быть счастливой. Она всё время плачет или смотрит в телефон. А раньше она пела. И смеялась. И мы вместе придумывали истории. А теперь она говорит, что у неё нет фантазии. Что она пустая. Я хочу, чтобы ты сшил для неё сон. Такой, чтобы она вспомнила.
Лука задумался. Заказ был непростой. Сшить сон для взрослого, который разучился чувствовать, — всё равно что поить водой умирающего от жажды, который не верит, что вода существует.
— Ты знаешь, что было в маминых снах раньше? — спросил он. — Когда она ещё была счастлива?
Девочка кивнула и закрыла глаза. Из её ладоней начали сочиться тонкие светящиеся нити — те самые обрывки, которые дети умеют отдавать без страха. Лука аккуратно взял их и поднёс к свету.
Он увидел: женщина с длинными тёмными волосами бежит по лугу, за ней бежит девочка (та самая, что сидела сейчас перед ним), они смеются, падают в траву, и трава пахнет мёдом. Потом та же женщина сидит за пианино и играет что-то грустное, но красивое. Потом она держит на руках младенца и смотрит на него с таким счастьем, что у Луки защипало в глазах.
— Этого достаточно, — сказал он. — Я сделаю. Но ты должна мне помочь.
— Чем?
— Ты должна принести мне один её сон. Не обрывок, а целый сон. Самый первый, который ты помнишь. Тот, где вы были вдвоём и вам было хорошо.
Девочка кивнула и растаяла в воздухе. Ушла досыпать. Лука остался один.
Он посмотрел на нити, которые дала ему девочка, на свои заготовки, на тёмное окно, за которым начинал заниматься рассвет. Работы было много.