Она не сошла с ума. Просто у нее богатое воображение.
Перед ней снова стояла девочка лет пяти в выцветшем зеленом платье с розовым воротничком. Джейн готова поклясться, что ей не кажется. Наверное, так могла бы выглядеть ее дочь. Как серьезно и пристально она смотрит! Дочь из жизни в другом месте, в другое время.
Предположим, Джейн осталась в родной стране, вышла замуж за скучного англичанина, родила вот эту чудесную девочку. Теперь счастливая мать сидит ступеньках своего красивого загородного дома и пьет черный чай с молоком, снова о чем-то замечталась, а дочь зовет ее, развеивает грезы.
Джейн несколько раз сморгнула. Девочка исчезла.
Надо заканчивать с этой своей привычкой пить чай, сидя на ступеньках у дома и пялясь в небо. Она не любила кофе, который пили все американцы – и конечно, ее муж. Предпочитала чай, хоть он и был здесь дрянной, черная пыль в пакетиках, и ничего другого в супермаркет не завозили, но молоко всегда сглаживало разочарование от напитка, примиряло ее с действительностью Канзаса.
Джейн напоминала себе, что в жизни все не случайно, а значит, не просто так она встретила своего красавца-мужа, переехала из Англии в такую даль, родила сына Мэтью. Ему уже два года, чудесный мальчишка.
Эта белокурая девочка, которая мерещилась ей тут и там, могла бы быть его сестрой.
Джейн всегда считала себя немного странной, реальность для нее иногда словно бы истончалась, пропуская в привычный мир всякие странные вещи. Топоток маленьких ног на втором этаже, когда Мэтью крепко спал на в своей кроватке. Касание теплого кошачьего бока, безмолвная дымчатая тень с распушенным хвостом в дверном проеме, когда Джейн сидела с книгой в сумерках, ленясь включить свет. А ведь кошки у них отродясь не было.
Джейн привыкла не пугаться и не придавать этим странностям слишком большого значения. Да, она немного сумасшедшая. А кто в наше время абсолютно нормальный? Она ведь – зачарованная пикси из Англии.
Их дом должен был стать напоминанием о ее родине – saltbox, солонка, так называли его архитекторы. Этот стиль застройки привезли в Америку первые поселенцы из Туманного Альбиона, которые всегда строили такие дома с асимметричной крышей на родной земле: один из скатов крыши достигал первого этажа, а значит, жилище формально считалось одноэтажным, и дешевле обходились хозяевам налоги…
Этот дом, как и многое в жизни Джейн, стал случайностью. Муж мечтал построить свое гнездо с нуля, но подвернулось выгодное предложение, а она была уже беременна, и времени на раздумья не оставалось. Они купили этот дом, который напоминал покосившийся за зиму скворечник, но совсем не вызывал ассоциаций с родными местами. Солонка, игрушечный домик. А игрушки – это люди.
Все люди – игрушки в руках судьбы, мрачно думала Джейн, но потом ее настроение менялось, и все снова становилось в ее жизни хорошо.
Джейн ничего не знала о предыдущих хозяевах. Известно было только, что дом несколько лет, а то и десятилетия, стоял одиноко. Никто в нем не жил. Джек, ее муж, изрядно вложился, чтобы их новое жилище быстро привели в порядок. Она не вникала в детали. Даже детскую оставила заботам неизвестных ей людей, полностью доверилась мужу, потому что была очень суеверна и до последнего дня беременности боялась, что с ее мальчиком, Мэтью, что-то случится, что мамой она так и не станет.
Зато после родов Джейн спокойно внесла дитя в детскую, выполненную в бежевых тонах, и как данность приняла то, что у этой комнаты – самой сухой и теплой в этом доме – теперь есть маленький хозяин.
Почему-то она не сомневалась больше, что ее мальчик непременно будет жить долго и счастливо. Хотя Джейн и читала про жуткие внезапные случаи смерти младенцев в своих кроватках, когда запускался в их мозге какой-то генетически запрограммированный механизм, и они просто переставали дышать. Она знала, что в кроватку нельзя класть одеяла и подушки, а укладывать малышей лучше на спинку, не на живот.
Только после рождения сына Джейн тщательно исследовала их новый дом, будто дала себе разрешение всерьез тут обосноваться. Она обнаружила, что на первом этаже краска на стенах местами облупилась – никто будто бы не заметил этого и никаких мер при переезде не предпринял. Рабочие явно спешили, стараясь вынести старую мебель и занести новую, сделать косметический ремонт, превратить основные зоны – гостиную, кухню, спальню, ванную и детскую – в жилые.
Краска так и осыпалась на пол, вызывая неизменное раздражение женщины. Но ей было недосуг заняться этой проблемой, а Джек все время пропадал на работе, хотя искренне обещал прислать какого-нибудь парня, чтобы он снял старый слой краски и нанес новый.
Джейн морщилась, представляя, каким громогласным ревом встретит ребенок незнакомого мужчину, как у нее будет весь день болеть голова от краски, и сворачивала разговор.
Джек шутил, что привез из Англии малышку пикси, злую маленькую фею, которую нашел где-то в туманах Корнуолла, достал ее прямо из каменных развалин, где она творила свое древнее кельтское колдовство, приручил, заставил одеться в человеческую одежду, сочетался с ней браком по христианским законам, и перевез ее в свой родной Канзас. Они оба занимались историей и археологией, поэтому шутка ее мужа имела неизменный успех среди коллег.
К тому же, Джейн и правда была миниатюрной, веснушчатой, с кудрявыми рыжими волосами. Из-за локонов выглядывали заостренные ушки. Она была не от мира сего. За это Джек в нее и влюбился, потому и повез далеко, в уединенный дом, чтобы жить вместе счастливо, чтобы рожать детей, чтобы никто не вмешивался в их зачарованный мир.
Иногда Джейн садилась в машину, устраивала там довольного Мэтью, и ехала в ближайший магазин за булочками. Не потому, что они были ей так уж нужны – она вполне могла бы испечь что угодно сама, хоть английские сконы, хоть американские синнабоны. Ей просто хотелось какого-то разнообразия. И, может, общения.
Там-то ей и рассказали, что в ее доме раньше жила семья. Продавщица в пекарне, очаровательная старушка, которая получала искреннее удовольствие от общения с каждым клиентом, быстро узнала, что Джейн живет в том самом чудном доме-солонке. И, не задумываясь, какое это впечатление произведет на молодую семейную женщину, вывалила все, что знала об истории этого жилища: «О, мне рассказывала тетка, она знала все обо всех, кто приходит в нашу пекарню!»
Мама, папа, девочка. В шестидесятые годы двадцатого столетия они были обычной счастливой семьей. Но в пять лет малышка Кейти вдруг заболела гриппом. Ее показали педиатру, тот не заподозрил ничего страшного, сказал давать ей горячее питье, уложить в постель и прописал жаропонижающее. Говорят, воспаление легких развилось у малышки в считанные часы, а то и минуты, ночью она задохнулась на руках у матери.
Тогда часто умирали от гриппа, а еще по стране гулял полиомиелит. Антибиотики уже изобрели, но обе эти болезни – вирусные, при них антибиотики не помогают. Да и медицина была не том уровне, что сейчас, что и говорить.
Джейн спросила, как выглядела Кейти.
«О, она была настоящий ангел. Белые кудри, круглые щечки с ямочками. Она так заразительно смеялась! Пока муж метался по дому и вызывал разные службы, мать тихо спустилась с дочерью на руках, села на ступеньки у входа в дом и подставила личико девочки рассветному солнцу. Ни на что уже не надеясь, но искренне полагая, что ее малышке необходимо немного света перед вечной тьмой.»
После похорон эта супружеская чета переехала потом куда-то, никто не знает, куда. Дом стоял одиноко, пока не нашлись новые хозяева, Джек и Джейн Смит.
«Вы прекрасная пара, и малыш у вас такой чудесный, большеглазый, красивый и спокойный – Мэтью? Чудо-мальчик!»
Джейн решила непременно посетить старое кладбище, может, даже найти надгробие малышки.
«Вот, значит, кто ты такая. Осталась тут, в этом доме. Не стала тревожить и без того истерзанные горем души своих родителей. Но зачем же ты приходишь ко мне?»
В тот день Мэтью проснулся сам не свой. Он всегда говорил мало, но вдруг и вовсе замолчал, предпочитая общаться с мамой жестами и недовольным ревом. Он был жутко раздражительным, ничто не могло его успокоить.
Джейн изо всех сил старалась развеселить Мэтью, но малец не унимался, взвизгивал, бил ее кулачками и выражал негодование по любому поводу. От завтрака он отказался, обедать тоже почти не стал. На ужин выпил молока и разгрыз да разбросал по всему дому печенье.
У всех бывают плохие дни, думала Джейн, раздраженно сметая крошки печенья и хлопья краски, которая продолжала облетать со стены. Надо все-таки что-то придумать с этим. Не дело, что мальчишка играет в этой пыли.
***
«Совсем как маленькая Кейти,» - эта мысль промелькнула в голове Джейн первой. Раньше того ее спину сковало жутким холодом ледяного безошибочного предчувствия – еще до того, как она увидела, что Мэтью не дышит. Джейн сразу все поняла.
Она проснулась ночью, словно кто-то разбудил ее. Была глубокая ночь. Пить, Джейн ведь просто очень захотела пить, вот и проснулась.
Проходя мимо детской, она заметила едва уловимое движение – словно в комнату проскользнул неловким движением кто-то невысокий и прикрыл за собой дверь. Это точно был не Джек – его мерный храп раздавался из спальни. Ребенок. Это маленький ребенок в зеленом платьице зашел в детскую. Повыше ростом, чем ее Мэтью, но с такими же светлыми волосами.
Завороженная Джейн, не вполне уверенная в том, спит или бодрствует, последовала в детскую. У кроватки стояла маленькая Кейти. Она не улыбалась, но смотрела в упор на женщину, словно обвиняя ее в чем-то.
Тело Мэтью сотрясали судороги. Потом все прекратилось. Ребенок не дышал. Джейн схватила его на руки и бросилась в их с мужем спальню.
Когда врач в приемном покое начал расспрашивать ее, чтобы уяснить хронологию событий, Джейн удивилась, как много времени того дня попросту исчезло, стерлось из ее памяти. Она четко помнила только выражение лица маленькой несуществующей девочки у кроватки Мэтью. И то, что его грудная клетка перестала подниматься. Потом в памяти была пустота.
Она вызывала скорую помощь, что-то говорила, что-то делала, разбудила мужа, наверное. Но все это провалилось в какие-то глубины памяти, которые никак не хотели складываться в связный рассказ.
Судороги. Все началось с того, что у Мэтью начались судороги. Джейн чудом оказалась рядом, потому что пошла попить воды и решила проверить, как там ее ребенок в детской. Хотя нет: уже днем мальчик был сам не свой. Он всегда был очень спокойный. Слишком спокойный – так говорили доктора, которые пытались объяснить, почему он не болтает предложениями, как положено малышам его возраста: «Такой уж у него темперамент. Он никогда не будет многословным.» А в тот день словно муха какая его укусила, он вредничал и капризничал, раздражался по всякой ерунде и без конца ревел.
Доктор серьезно пообещал проверить версию с мухой. Хотя Джейн вовсе не имела в виду, что какое-то насекомое могло стать причиной болезни ее сына. Также врач сообщил, что инфекция, которая затронула головной мозг – первая гипотеза, которую они попытаются подтвердить или опровергнуть.
У Мэтью возьмут всевозможные анализы, сделают люмбальную пункцию и проведут МРТ головного мозга. Иногда оказывается, что это инсульт. Или травма. Или что-то еще. Так рассуждал доктор в приемном отделении. А Джейн понимала, что ее жизнь никогда не будет прежней. Что бы это ни было – инфекция, инсульт или укус бешеной мухи.
Однако анализы оказались почти нормальными, на МРТ было что-то непонятное даже врачам, а спинномозговая жидкость была чиста, без признаков инфекционного процесса. Что же было на МРТ? Словно какая-то неведомая сила начала уничтожать мозг ребенка. Но то была не инфекция, не вирусный или бактериальный энцефалит. Это точно был не инсульт и почти наверняка – не результат травмы. Одно было ясно: повреждение головного мозга острое.
Откуда же оно взялось?
Доктор подошел к вендинговому автомату. Ему нужен был сахар и кофеин. Шоколадка и крепкий кофе с ложкой сахара. Сегодня он не будет вспоминать про здоровый образ жизни, ему нужно подстегнуть мозг. Он нажал на кнопки, посматривая на отражение в стекле аппарата – нет ли за ним других желающих быстро поднять сахар в своей крови? Нет, никого не было.
Он не понял, как рядом с ним оказалась эта девчушка в чистеньком, хоть и выцветшем платье. Пышный подол в зеленую клетку, розовый воротничок – такое платье могла бы носить его бабушка в годы своей юности. Боже, да у нее из-под юбки выглядывают белые пышные панталончики! Ну совсем куколка. Только платье старое, будто бы припыленное даже.
Какой машиной времени тебя занесло сюда, котенок?
Девочка серьезно смотрела на доктора, не моргая. Потом встряхнула светлыми кудрями, перевела взгляд куда-то вдаль и сказала рассеянно: «Мистер Розенберг, мне кажется возмутительным, что вы до сих пор не сделали Мэтью рентгенограмму костей. И не показали ее детскому ортопеду, мистеру Торнтону, кажется?» Потом девочка аккуратно оправила свое платье, чтобы складки легли ровнее, и зашагала от врача прочь по коридору. Розенберг опешил. Потом снова посмотрел вслед неожиданной гостье. В коридоре никого не было. Только окно вдруг само собой открылось, а потом закрылось, сильно хлопнув. Чертовы сквозняки.
Откуда взялась эта девчонка? Ей лет пять с виду. Где ее родители? И каким это образом она без запинки, да еще с абсолютно взрослой интонацией, более свойственной коллегам Розенберга, чем детсадовским малышам, произнесла слово «рентгенограмма»?
Кофе. Надо выпить кофе. Напиток быстро привел доктор в чувство, заставил мысли течь быстрее. Что ж, он все равно не знает, что еще можно сделать. Он проверил кровь и мочу мальчишки даже на наркотики, не говоря уж о прочих анализах, которые могли бы подсказать таинственный недуг, что заставил Мэтью Смита биться в судорогах. Почему бы и не сделать рентгенограмму костей?
Розенберг снова и снова смотрел на рентген, пытаясь понять, что с ним может быть не так. «Свинцовые линии, помутнение в метафизах?» - услышал он вопросительный голос за спиной. Доктор Торнтон, детский ортопед, собственной персоной. А ведь Розенберг и не звал его. Коллега просто зашел в их отделение по каким-то своим делам.
Розенберг честно признался, что понятия не имеет, что происходит на рентгене. И рассказал симптомы, с которыми к ним привезли мальчика. Торнтон задумался: «Я видел такую картинку несколько раз в своей практике. Каждый раз ребенок жил в старом доме, стены которого были покрашены краской с содержанием свинца. Ее давно запретили производить, но по всей стране до сих пор стоят дома, в которых осыпается эта краска и травит жителей.
Сначала умирают собаки и кошки. Потом – старики. Никто не придает этому значения. Потом начинают болеть дети, следом за ними – взрослые. Возьмите анализы на свинец, мистер Розенберг. Боюсь, ошибки тут быть не может. Судороги, да еще трудно купируемые – признак интоксикации свинцом. Нервная система реагирует на этот яд первой.»
- Дом, в каком вы живете доме? – взволнованно выдохнул доктор в трубку, когда ему позвонила мать мальчика, Джейн Смит, чтобы справиться о его здоровье.
И выслушал историю про старый дом-солонку, который был отремонтирован лишь частично, а стены на первом этаже никто и не думал перекрашивать, все недосуг.
У Мэтью в крови обнаружился запредельный уровень свинца. Свинцовая энцефалопатия – поражение мозга токсическим металлом, вот что было у ребенка на МРТ. Но картина острого поражения была настолько неясной и нетипичной по сравнению с тем, что привыкли видеть врачи в этой клинике, что все как-то растерялись и не сразу поняли, как действовать.
Старшие коллеги похвалили молодого Розенберга за сообразительность и нестереотипный подход к пациенту. Когда врачи спросили, что заставило его пойти по этому диагностическому пути, доктор лишь неопределенно пожал плечами и пробормотал что-то про интуицию.
Джейн увидела ту белокурую девочку еще раз.
Мэтью уже вернулся из клиники домой, впереди его ожидала долгая реабилитация. Мальчик ходил еще очень неуверенно, у него дрожали руки, он быстро уставал. Несмотря на лечение, свинец успел оказать разрушительное действие на мозг ребенка.
Джейн увидела малышку краем глаза, когда после обеда уложила Мэтью и вышла по старой привычке посидеть с чашкой чая на ступеньках дома. Кейти села рядом, разглаживая складки на чистом, хотя и выцветшем от времени зеленом платье с нежно-розовым воротничком, и смотрела куда-то вдаль.
Джейн спросила:
- У тебя был не грипп, да?
Кейти кивнула:
- Ага. Свинец в краске. Тогда люди не знали, что он опасный. Я обожала отколупывать кусочки со стены и засовывала их в рот. Меня завораживал рисунок из трещинок на стене. Иногда я выплевывала свою добычу, иногда глотала. Грипп тут ни при чем, не было никакой простуды. У меня даже температуры не было. Просто я стала вдруг вялая и капризная, и мама повела меня к доктору. А он уже устал к концу дня и ему было все равно. Еще один ребенок с простудой – что за невидаль? Судороги и остановку дыхания приняли за стремительное воспаление легких. Вот и все. Я стояла рядом с мамой, когда она вынесла меня сюда, на ступеньки. Был рассвет, я хорошо помню яркое солнце. Я не поняла, как так может быть, что я одновременно у нее на руках, и стою рядом. Я говорила маме про краску и про то, что она не виновата. И про то, что у меня еще будет два братика, потом, позже, когда папа и мама уже уедут из этого дома. И наш дом не виноват. Это хороший дом. Не уезжай отсюда, пожалуйста. Я хочу, чтобы здесь кто-то жил. Тогда я смогу спокойно уйти, потому что дом будет под присмотром.
- Мы не уедем. Старую краску сняли, пока мы были в больнице. Стены выкрашены заново. Больше никто не пострадает.
- У тебя скоро будет дочка. А потом родятся еще два мальчика.
- Про девочку я уже знаю. Почему-то.
- Нет никакой другой судьбы. Ты все равно приехала бы в этот дом. Он тебя ждал. Так должно было случиться.
Джейн кивнула и потянулась к маленькой пухлой ручке, чтобы пожать ее.
Но на крыльце уже никого не было.