В то утро я проснулся от того, что бабушка гремела заслонкой в печке. За окном было ещё темно, только самый краешек неба на востоке начал сереть. Я лежал на топчане, укрытый тяжёлым ватным одеялом, и слушал, как потрескивают дрова. Пахло топлёным молоком и свежим хлебом.
В девяносто шестом году я был первокурсником. Учился в областном центре, а это значило, что видел я две вещи: общагу с вечно текущим краном и электричку, которая по пятницам везла меня домой. Не то чтобы я сильно скучал по родителям, но бабушка в деревне держала свой огород, и после серой студенческой столовки её щи с квашеной капустой казались мне царской едой.
Накануне вечером, когда я уже собирался ложиться, бабушка вздыхала за столом, перебирая какие-то тряпочки для половиков.
— В этом году мы и без клюквы остались, — сказала она, не глядя на меня. — Отцу всё некогда, а ты учишься. Видно, не видать нам ягоды.
Я тогда даже обиделся немного.
— Да что ты, бабушка, — говорю, — неужели я на болото не схожу? Не велик барин.
Она подняла на меня глаза, и в них было беспокойство.
— Так тебе же в понедельник на учёбу. Когда ты ходить-то собрался?
— А я завтра с утра пораньше, — говорю. — Встану затемно, к обеду обернусь. Сколько-нибудь да набью.
Бабушка покачала головой, но спорить не стала. Она вообще редко спорила, только вздыхала. А я и правда не видел в этой затее ничего сложного. Мы с отцом каждую осень ходили на то болото. Я знал там каждую кочку, каждую тропку, которую протоптали ещё до нас. Что там делать ночью? А днём-то всё видно.
Утром, когда я натягивал кирзовые сапоги, бабушка уже стояла в сенях с корзинкой. Корзинка была старая, ещё дедова, из тонкой щепы, с обмотанной тряпкой ручкой. Рядом на лавке лежал целый свёрток — завёрнутые в газету пирожки с ливером, штук шесть, и пол-литровая бутылка из-под сока, доверху налитая чаем.
Я засмеялся.
— Бабушка, ты что, меня на неделю провожаешь? Я же говорю — к обеду буду.
Я развернул газету, вытащил пять пирожков и положил обратно в миску. Оставил только один. Чай тоже сунул в карман куртки — вдруг и правда захочется пить посреди болота. Но тащить с собой всю эту еду, когда идти всего ничего...
— Ты смотри далеко не заходи, — сказала бабушка, поправляя на мне воротник. — Сколько наберёшь, столько и хватит. Не в деньгах счастье.
— Да знаю я, знаю.
Она перекрестила меня в спину, когда я уже шагнул за порог.
Болото начиналось сразу за деревней, через поле и потом через редкий осинник. Пока я шёл полем, солнце только поднималось, трава была мокрая, и сапоги быстро залоснились от росы. Я думал о том, что хорошо бы набрать ягод побольше. В городе на базаре клюкву брали хорошо. Можно было бы сдать и купить себе новые кроссовки, а то мои уже начинали проситься на помойку.
На болото я зашёл, когда солнце уже было у меня за спиной. Значит, обратно надо будет идти на солнце — отец так учил. Я запомнил это крепко.
Сначала всё шло как обычно. Знакомая тропка виляла между кочек, местами приходилось перепрыгивать с островка на островок. Но ягод было мало. Я шёл и собирал по одной, по две, корзинка наполнялась медленно, прямо скажем, совсем не так, как я рассчитывал.
— Да тут уже хожено-перехожено, — сказал я вслух сам себе. — Весь урожай до меня собрали.
Я постоял, огляделся. Впереди, за редкими корявыми сосенками, темнел настоящий лес. Туда мы с отцом ходили редко, потому что там начиналась топь, но если обойти стороной, по краю, можно было выйти на сухие гривы. Я подумал: а почему бы и нет? Время есть, солнце высоко.
Я сошёл с тропы и пошёл напрямик, стараясь держаться ближе к деревьям, где земля казалась твёрже. Сначала пробираться было легко. Потом я заметил, что ёлочки становятся выше, а под ногами чаще хлюпает вода. Но ягод действительно стало больше. Сначала по одной, потом горстями, а потом я вышел на такую поляну, что ахнул.
Клюква лежала на мху сплошным ковром. Крупная, бордовая, тугая. Я таких мест раньше не видел никогда. Я присел на корточки и стал грести ягоду руками, прямо горстями кидал в корзинку. Мысль о том, что надо бы запомнить дорогу, мелькнула и пропала — я был занят делом.
Корзинка наполнилась за час, наверное. Я даже удивился, как быстро. В кармане куртки у меня был пустой пакет, я достал его и пересыпал часть ягод из корзинки в пакет, чтобы освободить место. Потом снова набрал полную корзинку. Пакет тоже почти наполнился.
Я выпрямился, разминая спину, и тут только поднял голову, чтобы посмотреть, где я.
Вокруг стоял лес. Не реденькие болотные ёлочки, а настоящий, высокий, тёмный лес. Сосны и берёзы, перемешанные с густым подлеском. Я не помнил, чтобы мы с отцом когда-нибудь заходили так глубоко.
— Ничего себе я забрёл, — сказал я.
Я повернулся туда, откуда, как мне казалось, пришёл. Но там тоже был лес. Ни тропинки, ни прохода, ни даже намёка на то, что я здесь только что продирался сквозь кусты.
— Ладно, — сказал я. — Сейчас разберёмся.
Я пошёл в ту сторону, где, по моим расчётам, должно было оставаться болото. Прошёл метров пятьдесят и упёрся в стену мелкого ельника, такой густой, что даже попытаться пролезть было страшно — глаза выколоть. Я пошёл в другую сторону. Там была вода, чёрная, стоячая, и я побоялся сунуться.
Я вернулся на поляну. Солнце стояло ещё высоко, но я вдруг понял, что уже не знаю, где какая сторона света. Оно было где-то справа, но я не мог вспомнить, с какой стороны я заходил. Я попытался успокоиться.
— Главное — не паниковать, — сказал я вслух. — Когда я заходил, солнце было сзади. Значит, выходить надо так, чтобы солнце было спереди.
Я посмотрел на солнце, выбрал направление и решительно пошёл вперёд. Я шёл быстро, почти бежал, раздвигая ветки руками. Ягоды под ногами всё так же было видимо-невидимо, но мне было уже не до них.
Через полчаса быстрой ходьбы я выдохся и остановился. Вокруг был всё тот же лес. Местность ни капли не изменилась. Более того, мне показалось, что эти корявые сосны я уже видел. Я оглянулся и чуть не закричал — сзади, в двадцати шагах, лежала та самая поляна, с которой я начал свой путь.
Я ходил кругами.
Я сел прямо на мох, на свою корзинку с ягодой, и закрыл глаза. В груди колотилось сердце, и впервые за весь день мне стало по-настоящему страшно.
Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не мог сглотнуть этот противный ком. Сидеть на корзинке было мокро, мох подо мной сразу промок, и холод начал пробираться сквозь штаны. Я открыл глаза и заставил себя дышать ровно.
— Спокойно, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, будто я говорил в подушку. — Отец учил: если заблудился, главное — не бегать. Сядь, успокойся, подумай.
Я встал, отряхнулся и полез в карман за часами. Стрелки показывали без четверти час. Я вышел из дома в шесть утра, значит, брожу тут уже почти семь часов. Семь часов! Этого просто не могло быть. Я же шёл всего ничего, ну, часа два, пока собирал, потом ещё немного плутал...
Я посмотрел на небо. Солнце стояло там же, где и раньше, — справа. Или слева? Я перестал понимать. Всё смешалось.
— Ладно, — сказал я. — Давай рассуждать логически.
Я достал из кармана бабушкин пирожок. Газета промаслилась, но сам пирожок был цел. Я отломил половину и сунул в рот. Жевал медленно, стараясь думать только о еде, чтобы отвлечься от страха. Ливер был вкусный, с луком и перцем, бабушка жалела приправы.
Прожевав, я спрятал вторую половину обратно в карман. Вдруг придётся ещё сидеть.
Я вспомнил всё, чему учил меня отец. Он был охотником, знал лес как свои пять пальцев. Он всегда говорил: "В лесу главное — ориентиры. Заходишь — запоминай, что у тебя за спиной. И метки ставь, тряпочки привязывай". Я не привязал ни одной тряпочки. Я вообще ни о чём не думал, когда увидел эту ягоду.
— Идиот, — сказал я себе. — Самонадеянный идиот.
Я посмотрел на солнце. Оно было там же, справа. Я решил, что пойду прямо на него, как и планировал. Может, в прошлый раз я просто сбился, пошёл не туда, испугался.
Я подхватил корзинку и решительно зашагал в ту сторону, где сквозь ветки виднелся солнечный свет. Я старался идти ровно, не вилять, смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о коряги. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за куртку, но я не останавливался.
Через какое-то время я понял, что иду в гору. Лес становился суше, под ногами вместо мха появилась жёсткая трава и даже сухие листья. Я обрадовался: значит, выхожу из болота, значит, скоро будет твёрдая земля.
Я пошёл быстрее, почти побежал. И вдруг упёрся в стену леса. Буквально в стену — деревья стояли так часто, что между ними не пролезла бы и кошка. Берёзы, осины, какие-то кусты с колючками — всё переплелось, будто специально кто-то посадил эту живую изгородь.
Я пошёл вдоль неё вправо. Сто метров, двести, триста. Стена не кончалась. Я пошёл влево. То же самое.
Я остановился и прислушался. Тишина была такая, что заложило уши. Ни птиц, ни ветра, ни даже комариного писка. Болото всегда звенит комарами, особенно в сентябре, перед холодами они злые. А тут — ни звука.
Мне стало не по себе.
Я развернулся и пошёл обратно, туда, откуда пришёл, вниз по склону. Через десять минут я снова вышел на мох. И снова не узнал это место. Мха стало больше, он был ярко-зелёный, сочный, и под ним явно хлюпала вода. Я ступил осторожно — сапог ушёл по щиколотку. Я выдернул ногу и отступил назад, к деревьям.
Я снова был в болоте. Но не там, где сидел и ел пирожок. Это было другое болото, ещё более топкое, ещё более дикое.
— Так, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Надо вернуться на ту поляну. С неё хоть понятно, где я был.
Но как вернуться? Я не знал, с какой стороны пришёл. Вокруг были только деревья и мох. Бесконечные, одинаковые, как близнецы.
Я выбрал направление наугад и пошёл. Я шёл и смотрел по сторонам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Вдруг я увидел её. Ту самую корягу, на которую я садился, когда отдыхал. Она торчала из мха, кривая, похожая на скрюченную руку.
— Слава тебе господи, — выдохнул я.
Я подошёл к коряге, сел на неё и перевёл дух. Значит, я всё-таки не окончательно заплутал, значит, есть за что зацепиться. Я достал вторую половину пирожка и съел её, уже не думая о запасах. Руки дрожали, и пирожок крошился.
Я посмотрел на небо. Солнце уже заметно опустилось, оно висело над самыми верхушками деревьев. Скоро начнёт темнеть. Если я не выйду до темноты, мне конец. В лесу ночью делать нечего, а в болоте — тем более.
Я вскочил и снова пошёл. Теперь я решил не просто идти на солнце, а идти так, чтобы оно было строго передо мной, и никуда не сворачивать. Я нашёл просвет в деревьях, где солнце светило прямо в лицо, и зашагал.
Я шёл долго, очень долго. Ноги начали гудеть, сапоги натёрли ноги, потому что портянки сбились. Я останавливался, перематывал их и шёл дальше. Солнце всё так же светило в лицо, оно никуда не делось, но и лес вокруг не менялся.
Я вдруг понял, что солнце не движется. Оно висит на одном месте и не опускается. Этого не может быть, солнце всегда движется. Я зажмурился, потряс головой, открыл глаза — солнце висело там же.
— Это галлюцинации, — сказал я. — От усталости.
Я пошёл дальше, уже почти на автомате. Я не думал ни о чём, просто переставлял ноги, смотрел вперёд и ждал, когда же кончится этот проклятый лес.
И тут я вышел к воде.
Передо мной раскинулось открытое пространство. Чёрная вода, покрытая ряской, и редкие кочки, торчащие из неё. За водой снова был лес, тёмный, стеной. Я стоял на краю трясины и смотрел на эту воду. В ней отражалось небо, и от этого отражения у меня закружилась голова.
Я понял, что дальше идти некуда. Впереди трясина, сзади лес, который меня не выпускает. Я зашёл в тупик. Я сел прямо на землю, рядом с корзинкой, и закрыл лицо руками. В голове было пусто, только одна мысль билась, как муха о стекло: что же я наделал, зачем я пошёл, зачем меня понесло за этой клюквой.
Сколько я так просидел, не знаю. Очнулся оттого, что стало холодать. Я поднял голову — солнца уже не было. Небо посерело, начало темнеть. Настоящая, вечерняя темнота, не обман зрения.
Я вскочил. Холод пробирал до костей, куртка промокла от пота и теперь не грела. Я посмотрел на воду, потом назад, в лес. Выбора не было — надо было либо лезть в трясину, либо оставаться здесь и замерзать.
Я пошёл вдоль края болота, ища место, где можно перебраться. Вдруг я услышал голоса.
Я замер и прислушался. Сердце колотилось так громко, что сначала я подумал — показалось. Но голоса повторились. Девчачьи, звонкие, они доносились откуда-то слева, из-за плотной стены кустов.
— Ау! — закричал я что было сил. — Ау! Я здесь!
Голоса стихли на секунду, а потом ответили:
— Игорёк? Ты, что ли?
Я не поверил своим ушам. Меня звали по имени. Я рванул на голос, забыв про осторожность, проваливаясь в мох, цепляясь за ветки. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли.
Я выскочил на небольшую поляну и увидел их. Две девушки стояли шагах в десяти и смотрели на меня. В сумерках я не сразу разглядел лица, но фигуры показались знакомыми. Я подошёл ближе и узнал: Таня Смирнова и Таня Ковалёва, мы учились в одной группе. Городские, с нашего курса.
— Девчонки! — выдохнул я и чуть не засмеялся от облегчения. — Какими судьбами?
Они стояли и улыбались. Обе в лёгких кофточках, в тонких колготках и в туфельках. На таких туфельках обычно ходят в институт, на пары, а не по болоту. У одной даже каблук был, маленький, но всё же каблук.
— За ягодками, — ответила та, что была повыше, Таня Смирнова. Голос у неё был ровный, спокойный. — А ты чего тут один?
Я оглянулся назад, потом снова на них. Руки у них были пустые. Ни корзинок, ни вёдер, ни пакетов.
— А вы с чем собираете? — спросил я. — Где корзины?
Девушки переглянулись. Таня Ковалёва, маленькая, круглолицая, засмеялась. Смех был какой-то странный, будто неживой.
— А мы уже насобирали, — сказала она. — Отнесли домой и сюда пришли. Ещё хотим.
Я моргнул. До деревни отсюда было часа два ходу, если вообще можно было найти дорогу. Они что, бегают туда-сюда как на трамвае?
— Вы как сюда попали? — спросил я. — Тут же болото кругом, я сам заплутал, не могу выйти.
— А мы знаем тропинку, — сказала Смирнова. — Пойдём с нами, вместе выйдем.
Она протянула руку. Рука была белая, неестественно белая в темноте.
Я обрадовался, конечно. Свои люди, хоть и девчонки, а всё легче. Я подхватил корзинку и шагнул к ним. Но только ступил, как нога провалилась по колено. Я дёрнулся, вытащил ногу — сапог противно чавкнул.
— Осторожнее там, — сказала Таня Ковалёва и снова засмеялась.
Они пошли. Легко, быстро, как будто шли по асфальту. Я еле поспевал за ними, то и дело проваливаясь. Они не оборачивались, только мелькали между деревьями. Я окликнул их:
— Девчонки, подождите! Куда вы так несётесь?
Они остановились, подождали. Когда я подошёл, я увидел, что они стоят на самой кочке, и кочка даже не прогибается под ними. А я рядом увяз по щиколотку.
— Вы чего такие лёгкие? — спросил я, пытаясь отдышаться.
— А мы по сухому идём, — ответила Смирнова. — Ты просто не туда ступаешь.
Она показала рукой в темноту. Там, среди кустов, я ничего не видел, кроме чёрных стволов.
— Пошли, — позвала Ковалёва. — Там наши ребята, костёр жгут. Тепло, клюквы много.
Я пошёл за ними. Ветки цеплялись за куртку, царапали лицо. А они шли, и ветки перед ними расступались сами, даже не шевелились. Я смотрел на их спины и вдруг заметил, что у той, что впереди, на пятке туфли налипла грязь. Но она шла, и грязь висела, не отваливалась. И следов за ними не оставалось. Совсем.
У меня внутри всё похолодело.
— Девчонки, — сказал я, — а вы что на болото в туфлях вырядились?
Они остановились разом, как по команде. Повернулись ко мне. Лица у них были всё те же, Танькины лица, но улыбки исчезли.
— А в чём же ещё? — спросила Смирнова. Голос у неё стал глухой, как из бочки.
— В туфлях по болоту не ходят, — сказал я и отступил на шаг. — Тут сапоги нужны, кирзовые.
Ковалёва наклонила голову набок, как птица.
— А мы не ходим, — сказала она. — Мы летаем.
И тут они обе засмеялись. Смех разнёсся по лесу, противный, гулкий, многоголосый, будто смеялись не двое, а целая толпа. Эхо металось между деревьями, и в этом эхе мне послышались другие голоса, чужие, незнакомые.
Я попятился, споткнулся о корягу и упал. Корзинка вылетела из рук, клюква рассыпалась по мху. Я вскочил на четвереньки и поднял голову. Поляна была пуста. Девушки исчезли. Только ветки качались там, где они только что стояли, хотя ветра не было.
Я сидел на холодном мху и трясся. Трясло меня так, что зубы стучали. Я смотрел на рассыпанную клюкву, на тёмные ягоды, которые светились в темноте, как маленькие угольки, и не мог пошевелиться.
— Это сон, — сказал я шепотом. — Это просто сон. Я сплю на печке у бабушки. Сейчас проснусь.
Я ущипнул себя за руку. Было больно. Я сидел посреди болота, вокруг был лес, над головой зажигались первые звёзды, и я был один.
Совсем один.
Я встал, подобрал корзинку. Ягоды собирать не стал, всё равно их было уже полные корзина и пакет. Я сгрёб остатки клюквы в корзину рукой, на ощупь, и пошёл туда, где, как мне казалось, только что стояли девушки. Я надеялся увидеть хоть какие-то следы, хоть что-то, что объяснило бы случившееся.
Но там, где они стояли, мох был нетронутым. Ни одной вмятины, ни одной примятой травинки. Как будто здесь никто никогда не проходил.
Я вспомнил их лица. Лица были как настоящие. Таня Смирнова, у неё родинка над губой, я её сто раз видел в институте. И Ковалёва, она всегда смеялась громко, на всю аудиторию. Но здесь они смеялись по-другому.
Я побрёл дальше, сам не зная куда. Теперь я уже не думал о дороге, я просто шёл, чтобы не стоять на месте. Ноги сами несли меня куда-то, обходя кочки и ямы. Я проваливался, вылезал, снова проваливался. Холод пробрал до костей, пальцы на руках перестали сгибаться.
Вдруг я увидел свет. Слабый, жёлтый, он мерцал где-то далеко среди деревьев. Я остановился и вгляделся. Свет не двигался, просто горел ровным огнём.
— Костёр, — прошептал я. — Они говорили про костёр.
Я шагнул в сторону света. Но потом вспомнил их смех и отшатнулся. Нет. К чёрту. Лучше замёрзнуть, чем снова увидеть это.
Я развернулся и пошёл в противоположную сторону. Свет остался за спиной, и я старался не оборачиваться. Я шёл, пока не упёрся в большое поваленное дерево. Оно лежало поперёк моего пути, гнилое, трухлявое, поросшее мхом. Я попытался его перелезть, но ноги не слушались, и я просто рухнул на него сверху.
Дерево было сухим, по крайней мере сверху. Я забрался на него, сел верхом, как на лошадь, и привалился спиной к сучку. Ноги свесились по бокам, но до земли не доставали.
Я сидел на этом дереве и смотрел в темноту. Глаза слипались, но я боялся закрыть их. Я боялся, что если засну, то больше не проснусь. Или проснусь там, откуда нет возврата.
Рука сама полезла в карман и нащупала пустоту. Пирожка больше не было. Я съел его давно. Только чай оставался в бутылке, но пить не хотелось, хотелось тепла.
Я обхватил себя руками и стал ждать утра. Или смерти. Чего первого дождусь.
Сколько я так просидел, не знаю. Может, час, может, два. Луна поднялась над лесом, стало чуть светлее, но от этого только страшнее. Тени от деревьев двигались, шевелились, тянули ко мне свои чёрные пальцы.
Я уже начал задрёмывать, когда вдруг услышал лай. Где-то далеко, но отчётливо. Собака лаяла, заливалась, и лай приближался.
Я открыл глаза. Лай приближался с той стороны, откуда я пришёл. Со стороны того света, от которого я ушёл.
— Собака, — прошептал я. — Здесь, ночью?
Я вслушался. Лай был злой, отрывистый. Собака на кого-то лаяла, или просто бежала и лаяла.
— Может, охотники, — подумал я. — Или деревня рядом.
Я хотел крикнуть, но голос пропал. Я только сидел на своём бревне и смотрел в ту сторону, откуда доносился лай.
И вдруг из кустов вылетело белое пятно. Собака выскочила на поляну и остановилась, глядя прямо на меня.
Собака стояла на краю поляны и смотрела на меня. Лунный свет падал на неё, и я видел каждый волосок. Белая шерсть, чёрное ухо, тёмные пятна на спине. Обычная дворняга, каких полно в деревне. Но что-то в ней показалось мне знакомым. Что-то до боли знакомое.
Я не шевелился. Боялся спугнуть, боялся, что она убежит и оставит меня одного. Собака тоже не двигалась, только хвостом вильнула раз-другой.
— Бимка? — позвал я шёпотом.
Собака наклонила голову, будто узнала своё имя. И тут меня ударило. Бимка. Так звали нашего пса, который умер, когда мне было тринадцать. Пять лет назад. Я сам закапывал его под старой яблоней, сам плакал и не мог остановиться.
— Не может быть, — сказал я громко. — Этого не может быть.
Собака сделала шаг вперёд. Я сполз с дерева, ноги подкосились, я еле устоял. Она подошла ближе, остановилась в двух шагах и посмотрела мне прямо в глаза. У Бима были карие глаза, тёплые, почти человечьи. У этой собаки глаза были такие же.
— Бимка, — повторил я. — Это ты?
Пёс вильнул хвостом и тихонько заскулил. Совсем как тогда, когда я возвращался из школы и он встречал меня у калитки.
Я шагнул к нему, протянул руку. Пёс отступил. Я шагнул ещё — он снова отступил, но не убежал, а оглянулся назад, будто звал за собой.
— Ты меня нашёл? — спросил я. Голос дрожал, и не только от холода. — Ты пришёл за мной?
Пёс мотнул головой, коротко тявкнул и побежал в лес. Не быстро, так, чтобы я мог идти за ним. Я схватил корзинку, сунул под мышку пакет с ягодой и рванул следом.
Я бежал и не чувствовал ног. Сапоги хлюпали, я проваливался, цеплялся за ветки, но не останавливался. Пёс мелькал впереди, белое пятно среди чёрных стволов. Иногда он останавливался, оглядывался, ждал и снова бежал.
— Бимка, постой! — кричал я. — Куда ты?
Но он не слушался, только бежал вперёд.
Лес становился реже. Вместо густых зарослей пошли редкие сосны, под ногами снова появился мох, потом кочки. Мы снова вышли на болото, но теперь я не боялся. Я смотрел на белую спину впереди и шёл, шёл, шёл.
Сколько мы так шли, я не знаю. Время потеряло смысл. Луна двигалась по небу, тени менялись, а я всё шёл за собакой. Руки занемели от тяжести, корзинка впилась в пальцы, но я не мог её бросить. Бабушка ждала ягоду.
Вдруг пёс остановился. Я подошёл к нему и увидел, что мы стоим на краю открытого места. Впереди, за редкими кустами, темнела полоса. Дорога. Грунтовая дорога, по которой ездят трактора и машины.
Я не поверил своим глазам. Я вышел. Я выбрался.
Я обернулся к псу.
— Бимка, — сказал я, и слёзы потекли по лицу. — Бимка, милый. Пойдём домой.
Пёс сидел на краю болота и смотрел на меня. Он не подходил, хотя я манил его рукой.
— Ну иди сюда, — позвал я. — Иди, глупый. Чего ты?
Он встал, вильнул хвостом, повернулся и медленно пошёл обратно в лес. Не побежал, а именно пошёл, как будто не хотел уходить, но должен был.
— Бимка! — закричал я. — Стой!
Он остановился на секунду, оглянулся, и мне показалось, что он улыбается. По-собачьи, как умеют только они. А потом шагнул в кусты и исчез.
Я рванул за ним. Продирался сквозь ветки, звал, кричал, но лес молчал. Только где-то далеко ухнула сова.
Я вернулся на дорогу и сел прямо на землю. Корзинка стояла рядом, пакет валялся в траве. Я сидел и смотрел на лес, откуда только что вышел. Край неба на востоке начал светлеть. Скоро рассвет.
Я достал из кармана бутылку с чаем, открутил крышку и сделал глоток. Чай был холодный, но всё равно показался мне самым вкусным в жизни. Я сидел на дороге, пил чай и смотрел, как из темноты выступают деревья.
И вдруг меня ударило. Бим. Бимка умер пять лет назад. Я сам хоронил его. Я помнил, как он лежал в будке, холодный, с остекленевшими глазами. Как мы заворачивали его в старую простыню и несли к яблоне. Как отец копал яму, а я стоял и ревел в три ручья.
— Не может быть, — прошептал я. — Этого просто не может быть.
Я оглянулся на то место, где пёс скрылся в лесу. Там было пусто. Только ветки чуть шевелились, но ветра не было.
Я провёл рукой по лицу. Щетина кололась, губы потрескались. Всё было по-настоящему. Холод, усталость, ягода в корзинке — всё было по-настоящему. А пёс?
Я встал, подобрал корзинку и пошёл по дороге. Ноги гудели, каждый шаг отдавался болью. Я шёл и думал о том, что случилось этой ночью. Девчонки, которые исчезли. Пёс, который умер. И дорога, на которую я вышел.
Через полчаса я узнал местность. Это была старая лесовозная дорога, она вела прямо к деревне. Отсюда до бабушкиного дома километров восемь, не больше. Я пошёл быстрее, хотя сил почти не осталось.
Солнце поднималось всё выше, когда я вышел к крайним домам. Деревня просыпалась, где-то залаяла собака (настоящая, живая), запахло дымом из труб. Я шёл по улице, и люди смотрели на меня странно. Потом я понял — я был весь грязный, мокрый, с красными от бессонницы глазами, с корзинкой клюквы в руке.
Бабушка сидела на крыльце. Когда она увидела меня, она вскочила и всплеснула руками.
— Игорь! — закричала она. — Игорёк! Живой!
Она подбежала ко мне, обняла, прижала к себе.
— Бабушка, — сказал я, — я так устал.
— Где ты был? — она отстранилась и посмотрела на меня. — Я всю ночь не спала, на дорогу бегала, думала, всё, пропал.
— Заблудился, — сказал я. — Но меня собака вывела.
— Какая собака? — бабушка нахмурилась. — Чья?
— Бимка, — сказал я и сам не поверил тому, что говорю. — Наш Бимка.
Бабушка перекрестилась.
— Что ты мелешь, Игорь? Какой Бимка? Бимка давно умер, ты что, запамятовал?
— Я знаю, бабушка, — сказал я. — Знаю.
Я прошёл в дом, поставил корзинку на лавку и сел за стол. Бабушка суетилась, грела чай, доставала пироги. А я сидел и смотрел в одну точку.
— Бабушка, — спросил я, — а как ты думаешь, собаки могут приходить с того света?
Она замерла на секунду, потом перекрестилась снова.
— Не говори глупостей, — сказала она строго. — Спать ложись, отдохни.
Я лёг на топчан, укрылся тем самым ватным одеялом и закрыл глаза. И тут же провалился в сон без сновидений.
Проснулся я вечером. За окном уже темнело, в доме горела лампа, пахло щами. Бабушка сидела за столом и перебирала мою клюкву.
— Проснулся? — спросила она. — Иди поешь.
Я сел за стол. Есть хотелось зверски.
— Бабушка, — сказал я, жуя хлеб, — а где Бимка похоронен?
— Под яблоней, — ответила она, не поднимая головы. — Ты же знаешь.
— Я схожу туда, — сказал я.
— Зачем? — она подняла глаза. — Ночью? Сиди уж дома.
— Схожу, — повторил я.
Я надел куртку, вышел во двор. Яблоня росла в дальнем углу, у забора. Я подошёл к ней, встал на колени и посмотрел на землю. Трава росла ровно, никаких следов, никаких признаков, что здесь кто-то похоронен. Только старый, полусгнивший колышек торчал из земли.
Я посидел немного, потом встал и пошёл обратно. У крыльца обернулся. В сумерках мне показалось, что под яблоней что-то белеет. Я пригляделся — ничего, просто берёза рядом.
Я вошёл в дом.
— Бабушка, — спросил я, — а у Бимки какое ухо было чёрное? Левое или правое?
Она подумала.
— Левое, кажется, — сказала она. — А что?
— Ничего, — ответил я. — Просто вспомнил.
Я лёг на топчан и долго смотрел в потолок. Левое ухо. У того пса, что вывел меня из болота, было чёрное левое ухо. Точно левое, я запомнил.
Значит, не показалось. Значит, он приходил. Зачем? Чтобы спасти? Чтобы проводить?
Я так и не нашёл ответа. Но с того дня я твёрдо знаю одно: собаки умеют любить сильнее, чем мы думаем. Сильнее смерти.
Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза — за окном уже было светло, солнце стояло высоко. Надо мной склонилась бабушка, лицо встревоженное.
— Игорь, вставай, — сказала она. — Там отец приехал, волнуется. Ты как?
Я сел на топчане. Голова гудела, тело ломило, будто меня месили скалкой. Во рту было сухо.
— Нормально, — сказал я. — Который час?
— Уже одиннадцать. Отец с утра приехал, как узнал, что ты в болоте заплутал. Хотел искать тебя идти, да я сказала, что ты уже дома.
Я встал, натянул штаны и вышел в сени. Отец сидел за столом, пил чай из большой кружки. Увидел меня, поставил кружку.
— Ну ты даёшь, — сказал он. — Напугал всех. Я же тебя учил, учил... Как ты выбрался-то?
Я сел напротив, взял кружку с чаем, которую бабушка поставила передо мной. Руки чуть дрожали.
— Собака вывела, — сказал я.
— Какая собака? — отец нахмурился. — Там же никого не было, ты один пошёл.
Я помолчал, грея руки о кружку.
— Пап, — сказал я тихо. — А помнишь Бима?
Отец удивлённо посмотрел на меня.
— Ну помню. А при чём тут Бим?
— Мне кажется, это он был.
Отец переглянулся с бабушкой. Бабушка вздохнула и перекрестилась.
— Сынок, — осторожно сказал отец. — Ты замёрз, устал. Мало ли что в лесу почудится. У тебя галлюцинации от холода могли быть.
— У него ухо было чёрное, левое, — сказал я. — Я запомнил. У Бима такое было.
Отец молчал, смотрел на меня.
— И ещё, — добавил я. — Он не подходил ко мне. Я ему пирожок протягивал — он не взял. И следов за ним не оставалось. Я потом смотрел.
Отец отодвинул кружку, встал из-за стола, подошёл к окну. Долго стоял, смотрел на улицу. Потом повернулся.
— Ладно, — сказал он. — Поживём — увидим. Ты главное живой.
Больше мы к этому не возвращались. Я поел, собрал вещи, и мы с отцом поехали на его старой машине в город. Я опаздывал на учёбу, но в институте я появился только во вторник. Преподаватели ругались, но я отмазался — сказал, что заболел.
В группе я увидел Таню Смирнову и Таню Ковалёву. Сидели на паре, писали конспекты. Живые, настоящие, в нормальной одежде. Я подошёл к ним на перемене.
— Девчонки, — спросил я. — А вы в субботу где были?
Они переглянулись.
— Дома, — ответила Смирнова. — А что?
— На болото не ходили? За клюквой?
Ковалёва засмеялась.
— Ты чего? Какое болото? Мы в субботу в кино ходили, вечером. А днём я вообще дома сидела, готовилась к семинару.
Я смотрел на них и не знал, что сказать. Те, кого я встретил в лесу, были вылитые они. Та же родинка у Смирновой, те же ямочки на щеках у Ковалёвой. Но эти были настоящие. А те...
Я махнул рукой и пошёл на следующую пару.
Прошло много лет. Я закончил институт, женился, уехал в другой город. Родители умерли, бабушка тоже. В деревню я приезжаю редко, только на кладбище да дом проведать. Дом стоит пустой, но я не продаю его — рука не поднимается.
В ту историю я долго не верил. Убеждал себя, что это был стресс, что от холода и голода у меня помутился рассудок. Я даже к психологу ходил, в девяностых это редкость была. Психолог сказал: защитная реакция психики, галлюцинации, ничего особенного. Я успокоился.
Но однажды, лет через двадцать, я снова поехал в деревню. Дела были — надо было документы на дом оформлять. Приехал, переночевал у соседей, а утром пошёл на кладбище.
Дорога на кладбище шла мимо болота. Я остановился на том самом месте, где когда-то вышел на грунтовку. Лес изменился, много вырубили, дорогу расширили. Но болото осталось.
Я стоял и смотрел на деревья. Сентябрь был, как тогда. Солнце светило, листья желтели. И вдруг я услышал лай. Негромкий, откуда-то издалека.
Я замер. Лай повторился. Я шагнул в сторону леса, но остановился. Не надо. Не стоит туда соваться.
Из-за кустов выбежала собака. Белая, с чёрным ухом. Обычная деревенская дворняга, каких много. Она подбежала ко мне, вильнула хвостом и посмотрела в глаза.
У меня сердце упало.
— Бимка? — спросил я шёпотом.
Собака наклонила голову, тявкнула и побежала обратно в лес. На опушке остановилась, оглянулась и снова исчезла в кустах.
Я постоял, глядя ей вслед. Потом развернулся и пошёл на кладбище. Что это было? Просто похожая собака? Или...
На обратном пути я зашёл в дом, в котором прошло моё детство. Всё было покрыто пылью, пахло сыростью и запустением. Я прошёл в комнату, сел на старый диван.
Взгляд упал на фотографию на стене. Старая, в деревянной рамке, вся выцветшая. На фотографии — я маленький, мне года три, и рядом со мной сидит белый щенок с чёрным ухом. Щенок смешной, ушастый, смотрит в объектив.
Я подошёл, снял фотографию, протёр пыль. Внизу бабушкиным почерком было написано: "Игорёк и Бим, 1979 год".
Я долго смотрел на эту фотографию. Потом поставил обратно и вышел из дома.
Теперь я старый человек. Детей у нас с женой не случилось, живём вдвоём. Я часто вспоминаю ту ночь на болоте. И каждый раз, когда я приезжаю в деревню и иду мимо леса, я смотрю в сторону болота. Иногда мне кажется, что я вижу там белое пятно. Оно стоит на опушке, смотрит на меня, а потом исчезает.
Жена говорит: старые глаза, мерещится всякое. Может, и так.
Но я знаю одно. В тот сентябрьский вечер, когда я сидел на гнилом дереве и ждал смерти, кто-то пришёл ко мне из темноты. Кто-то, кто любил меня так сильно, что даже смерть не смогла ему помешать.
Я часто думаю: почему именно тогда? Почему он ждал столько лет? Может, чувствовал, что я попал в беду. Может, собаки вообще всё чувствуют, просто мы об этом не знаем.
Или знаем, но забыли.
Я вышел из дома, закрыл дверь на замок и пошёл к машине. На опушке леса мелькнуло что-то белое. Я остановился, вгляделся. Никого. Только ветер шевелил листву.
Я сел в машину, завёл мотор. Перед тем как тронуться, открыл окно и крикнул в сторону леса:
— Спасибо, Бимка!
Тишина. Только птицы поют.
Я закрыл окно и поехал. В зеркало заднего вида я видел, как дорога уходит назад, как тают вдали деревья. И мне показалось, что на самом краю леса, там, где начинается болото, стоит белая собака и смотрит мне вслед.
А может, не показалось.
Я не знаю. И никогда не узнаю.
Но с тех пор я точно знаю: любовь не умирает. Она остаётся с нами. Иногда она приходит в образе тех, кого мы потеряли. Чтобы вывести нас из трясины. Чтобы спасти. Чтобы просто побыть рядом.
Я дописываю эту историю и смотрю в окно. За окном мой пёс, рыжий дворняга по имени Рыжик, гоняет ворон во дворе. Он живой, тёплый, настоящий. Я выхожу во двор, чешу его за ухом. Он виляет хвостом, смотрит на меня преданными глазами.
— Рыжик, — говорю я. — Ты хороший пёс.
Он лает, радуется, прыгает вокруг меня.
А я думаю: может, в каждом псе живёт частичка тех, кого мы любили. Может, души собак не уходят насовсем. Они остаются, чтобы ждать нас на краю леса. Чтобы в нужный момент выйти из темноты и повести за собой.
Я не знаю, верите вы в это или нет. Я сам долго не верил. Но когда стоишь ночью на болоте, когда вокруг тебя сжимается лес и уходят последние силы, а потом из темноты выходит белая собака с чёрным ухом... В такие моменты веришь во всё.
И в то, что любовь сильнее смерти. Самая простая, собачья любовь. Которая не требует слов. Которая просто есть. Которая всегда придёт, если ты попал в беду.
Даже если для этого придётся вернуться с того света.