— Ты опять не ел? — отец стоял в дверях кухни, вытирая руки о полотенце.
Артём не ответил. Смотрел в окно. За стеклом февраль врал: снег лежал чистый, нетронутый, как будто ничего не происходит. Как будто всё в порядке.
— Я разогрел суп. — Отец поставил тарелку на стол и ушёл обратно к маме.
Артём смотрел на тарелку. Суп дымился. В детстве он любил, когда мама варила куриный с лапшой. Она бросала туда лавровый лист и всегда вынимала его перед подачей — говорила, что горькое за столом ни к чему. Теперь лавровый лист никто не вынимал. Отец варил суп без приправ вообще.
Артём учился в седьмом классе. Ему исполнилось тринадцать в ноябре, как раз когда маму перевели на другую схему лечения и врач долго говорил с отцом в коридоре больницы, а Артём сидел на пластиковом стуле и смотрел на свои кроссовки.
С тех пор прошло три месяца.
В школе он стал тихим. Не потому что грустил — хотя и это тоже. Просто разговоры одноклассников перестали помещаться в голову. Костя вчера час рассказывал про новый телефон. Максим спорил, поедет ли сборная на чемпионат. Артём кивал и думал о том, что утром мама попросила воды, и это было первое слово за два дня.
Домой он возвращался через центр — длиннее, зато мимо городского парка. Там ещё стояла новогодняя ёлка. Её собирались разобрать на прошлой неделе, но что-то не разобрали. Гирлянды не горели. Верхушка накренилась от ветра.
Артём остановился перед ёлкой. Рядом, прямо на снегу, лежал мятый листок — кто-то уронил, не заметил. Он поднял его машинально. Детский почерк, буквы скакали вверх-вниз: «Дедушка Мороз, сделай так, чтобы у нас была большая собака и чтобы папа не ругался».
Артём положил листок обратно на снег. Придавил веткой, чтобы не улетел.
Дома было тихо. Из маминой комнаты доносился тихий голос отца — он читал ей вслух. Артём разулся, повесил куртку и прошёл к себе. Сел за стол. Открыл учебник по математике и не прочитал ни строчки.
В среду он случайно обнаружил в ящике отцовского стола конверт. Не специально искал — отец попросил найти квитанцию за телефон. Квитанция лежала сверху, а под ней — белый конверт без марки. Незаклеенный.
Артём взял его. Внутри был сложенный вчетверо тетрадный листок. Отцовский почерк — крупный, с нажимом, буква «д» всегда с петлёй.
«Здравствуй, Дед Мороз. Пишет тебе Виктор Сергеевич Громов, сорок четыре года. Понимаю, что давно вышел из твоего возраста. Но больше не к кому. Прошу тебя об одном. Ты знаешь о чём».
И всё. Больше ничего не было написано.
Артём долго смотрел на листок. Потом сложил, вернул в конверт, положил обратно в ящик. Квитанцию забрал.
Он не рассказал отцу, что видел письмо. Не спросил. Просто вечером, когда они вместе мыли посуду — отец мыл, Артём вытирал, — он сказал:
— Пап, ёлку в парке ещё не убрали.
— Знаю, — сказал отец. — Видел по дороге из больницы.
Помолчали. Вода шумела. За окном темнело рано, по-февральски.
— Я слышал, что если загадать желание, пока она стоит, — осторожно начал Артём, — то оно ещё может исполниться.
Отец остановился. Посмотрел на сына. У него было такое лицо — Артём уже умел его читать, — когда он не знает, смеяться или плакать, и поэтому просто молчит.
— Слышал такое, — сказал наконец отец.
— Ну вот, — Артём поставил тарелку на полку.
Больше они не говорили об этом. Но на следующее утро Артём видел, как отец вышел из квартиры раньше обычного. Без портфеля. В сторону парка.
Артём не пошёл следом. Он остался дома, сел рядом с мамой и взял её за руку. Рука была тёплая. Мама не открыла глаза, но пальцы чуть сжались — Артём был уверен в этом, хотя потом сам себя спрашивал: может, показалось?
Не показалось.
В марте выпал последний снег — мокрый, тяжёлый. Мама лежала у окна, и отец каждый день придвигал кровать чуть ближе к стеклу, чтобы ей был виден двор. Артём возвращался из школы и сразу шёл к ней, садился на краешек, рассказывал что-нибудь. Иногда придумывал: говорил, что получил пятёрку по географии, хотя получил тройку. Говорил, что в столовой сегодня давали пирожки с картошкой и они были ничего — хотя в столовую не ходил, покупал булку в ларьке.
Однажды мама сказала:
— Артёмка.
Просто его имя. Больше ничего.
Он ответил:
— Я здесь, мам.
Она смотрела на него — по-настоящему смотрела, не внутрь себя, как в последние месяцы, а на него. И он увидел, что она улыбается. Чуть-чуть, едва заметно, одним уголком губ.
Отец в этот момент стоял в дверях. Артём заметил, как он быстро вышел в коридор. Через минуту вернулся с влажными глазами и сделал вид, что просто ходил за водой.
Апрель пришёл неожиданно тёплым.
Маму перевели на новый препарат. Врач говорил осторожно, без обещаний, но Артём научился слушать интонацию, а не слова. Интонация была другой. Не той, что в ноябре.
Артём нашёл на антресолях старый термос — родители брали его на пикники, когда он был маленьким. Вымыл, высушил, убрал на видное место. Просто так. На всякий случай.
Отец увидел термос на подоконнике и ничего не сказал. Только переставил его чуть в сторону — туда, где больше солнца.
В мае они вышли во двор втроём.
Мама шла медленно, держась за руку отца. Артём шёл с другой стороны. Они дошли до скамейки у клумбы — там уже проклюнулись какие-то ранние цветы, дворник сказал, что это флоксы, хотя никто не спрашивал.
Мама подняла лицо к солнцу. Зажмурилась.
— Хорошо, — сказала она.
Одно слово. Но Артём запомнил его, как запоминают важные даты.
Отцовский конверт он больше никогда не видел. Не знал, отправил ли отец то письмо или выбросил. Не спросил. Некоторые вещи не требуют вопросов.
Артём понял это в тот день на скамейке. Когда смотрел на отца, который смотрел на маму, которая смотрела на солнце.
Термос они взяли в первый пикник в июне. Мама налила себе чай и не отдала термос обратно — держала в руках долго, грея ладони, хотя день был тёплый.
Никто ей ничего не сказал.