— Ты куда едешь? — спросила женщина напротив, не отрываясь от вязания.
Вера не сразу поняла, что обращаются к ней. Она смотрела в окно электрички на серые марты поля, на прошлогоднюю траву вдоль насыпи, на покосившиеся заборы дачного посёлка.
— К папе, — ответила она, не поворачивая головы.
— Далеко?
— В Климовск.
Женщина помолчала. Спицы мелькали равномерно, петля за петлей.
— А мама знает?
Вера наконец посмотрела на неё. Лет шестьдесят, в сером пальто, в вязаной шапке с помпоном. Обычная бабушка. Таких полно в электричках.
— Мама в больнице, — сказала Вера.
Женщина опустила вязание на колени.
Позади осталась история длиной в трое суток. Три дня Вера провела одна в двухкомнатной квартире на улице Садовой в Подольске. Ей было четырнадцать лет, она умела жарить яичницу и разогревать суп, делала это без напоминаний и считала себя вполне самостоятельным человеком. Но то, что случилось в пятницу вечером, оказалось совсем другим.
Мама, Ирина Сергеевна Котова, работала бухгалтером в строительной конторе. Домой возвращалась обычно к семи. В пятницу не вернулась ни в семь, ни в восемь. В половину девятого Вера набрала её номер. Длинные гудки. Потом короткие. Потом снова длинные. В девять мама написала сама, одно слово: «Скорая». И телефон замолчал.
Вера потом не могла объяснить, почему не позвонила отцу. Просто не позвонила, и всё. Отец жил в Климовске с новой семьёй, у него была маленькая дочка Алёна, и Вера видела его три раза в год: в день рождения, на Новый год и летом, когда он сам вспоминал. Звонить ему в панике — значит признавать что-то, чего Вера не хотела признавать.
Она позвонила соседке, тёте Гале с третьего этажа.
Тётя Галя пришла через пять минут, в халате и тапочках, с телефоном в руке. Вместе они обзвонили приёмные покои трёх больниц. Маму нашли в четвёртой. Инсульт. Левосторонний. Состояние стабильное, но тяжёлое. Посещения закрыты.
— Ты у меня ночуй, — сказала тётя Галя.
— Нет. — Вера мотнула головой. — Я дома.
Тётя Галя смотрела на неё долго, потом вздохнула:
— Ладно. Но телефон на громкости держи. И дверь не запирай изнутри на цепочку.
В ту ночь Вера почти не спала. Лежала в темноте и прислушивалась к квартире. Без мамы квартира звучала иначе. Холодильник гудел громче. Батарея щёлкала. За стеной у соседей шёл телевизор. Всё привычное стало чужим.
Субботу она прожила в каком-то оцепенении. Тётя Галя приносила еду, звонила узнать насчёт мамы. Говорила: состояние стабильное. Вера делала уроки, мыла посуду, смотрела в телефон, ждала. К вечеру что-то сдвинулось внутри, и стало совсем невыносимо. Не от страха — от бессилия. Невозможно было ничего сделать, никуда пойти, ни на что повлиять.
Воскресенье утром тётя Галя сказала:
— Слушай, я вот думаю. Моя сестра в такой ситуации всегда ходила в церковь. Тут недалеко, на Февральской улице. Может, сходишь? Свечку поставишь.
Вера не ходила в церковь никогда. Крещёная — да, мама говорила. Но что это значит на практике, Вера не знала.
— Я не умею, — сказала она.
— Там помогут, — ответила тётя Галя. — Там добрые люди.
Церковь оказалась небольшой, красного кирпича, за невысокой оградой. Вера остановилась у ворот. Внутри, за воротами, по дорожке ходила пожилая женщина в тёмном платке и что-то проверяла в телефоне. Заметила Веру, остановилась.
— Зайдёшь? — спросила просто, без лишнего.
— Я не знаю, как тут, — сказала Вера.
— Я покажу. Меня Нина зовут.
Тётя Нина работала при церкви свечницей по воскресеньям, последние лет десять. Она провела Веру внутрь, негромко объяснила, где что, дала свечу. Народу было немного: несколько женщин, двое мужчин, девочка лет восьми с бабушкой. Пахло воском и чем-то смолистым.
— Вот Богородица, — тётя Нина указала на икону. — Подойди. Поставь свечку. Скажи, зачем пришла. Своими словами, не надо ничего заучивать.
Вера подошла. Смотрела на икону и не знала, что говорить. Потом всё-таки сказала — тихо, почти беззвучно — что мама лежит в больнице и что она одна дома и что очень боится. Сказала это не потому, что верила или не верила, а просто потому что надо было это кому-то сказать.
Когда она повернулась, тётя Нина стояла рядом и смотрела спокойно.
— Хорошо, что пришла, — сказала она. — Ты как, поела сегодня?
— Не очень.
— Пойдём. У меня тут в сторожке есть чай и хлеб.
Они сидели в маленькой комнате за боковым входом. Тётя Нина наливала чай, спрашивала — не много, не давила. Как зовут маму. Давно ли в больнице. Есть ли кто рядом. Вера отвечала. Постепенно что-то внутри стало немного мягче.
— А отец? — спросила тётя Нина.
— Он в другом городе, — уклончиво ответила Вера.
— Знает?
Пауза.
— Нет.
Тётя Нина не стала продолжать эту тему. Налила ещё чаю, переключилась на другое — рассказала про свою внучку, примерно Вериного возраста, про то, что вчера звонила из Рязани. Вера слушала, согревала ладони о кружку.
Уходить не хотелось. Но тётя Нина сказала:
— Иди домой. Тётя Галя, наверное, ждёт. Позвони ей.
— Да, — согласилась Вера и встала.
— И отцу позвони, — добавила тётя Нина. — Не потому что он нужен. А чтобы ты не несла это одна. Это не твоя ноша.
Вера кивнула, но ничего не пообещала.
На обратном пути она сошла на промежуточной остановке и зашла в маленький магазин. Купила хлеб, молоко и пачку печенья — тётя Галя говорила, что у неё заканчивается. Потом долго стояла на улице, смотрела на мартовское небо, серое и низкое, и думала.
Отцу она позвонила вечером. Коротко, без подробностей. Он молчал секунд пять, потом сказал, что приедет завтра. Вера сказала: не надо. Он всё равно приехал.
Понедельник прошёл странно. Отец сидел в их квартире, пил кофе, звонил в больницу, разговаривал с врачами — оказалось, с врачами у него получалось лучше, они объясняли подробнее. Вера наблюдала и не знала, злиться или нет. В итоге не злилась. Просто смотрела, как он перекладывает мамины вещи, не туда, конечно, не туда — но с желанием помочь.
К маме пустили через неделю. Только на пятнадцать минут, через стекло в реанимационном коридоре. Мама лежала с трубками, смотрела в потолок, потом увидела Веру и стала смотреть на неё. Ничего не сказала. Но глаза у неё были живые.
Вера стояла по другую сторону стекла и чувствовала, как что-то в ней перестаёт трястись. Мама была здесь. Мама смотрела на неё. Этого пока было достаточно.
Реабилитация растянулась на несколько месяцев. Левая рука восстанавливалась медленно, речь — быстрее. К маю мама уже ходила по квартире сама, придерживаясь за стену. Вера готовила по утрам кашу, провожала её на процедуры, делала уроки вечерами на кухне, пока мама дремала. Успеваемость просела. По алгебре вышла тройка за четверть — первая в жизни. Классная спросила, всё ли в порядке. Вера сказала: да, просто так получилось.
В июне тётя Галя встретила Веру в подъезде и спросила:
— Ну как вы?
— Справляемся, — ответила Вера.
Тётя Галя посмотрела на неё внимательно.
— Ты изменилась, — сказала она. — Выросла как-то.
Вера не ответила. Нажала кнопку лифта, зашла внутрь. Двери закрылись.
Про тётю Нину она больше не думала. Или думала иногда — не о ней самой, а о том ощущении в маленькой комнате с чаем, когда что-то отпустило. Вера так и не поняла, было ли это верой или просто тем, что нашёлся человек, который спросил: поела ли ты сегодня?
Наверное, иногда это одно и то же.
Мама вернулась к работе в сентябре, неполный день. Рука двигалась с трудом, но клавиатуру она освоила заново. Однажды вечером, когда Вера сидела рядом и делала домашнее задание по истории, мама вдруг сказала:
— Тётя Галя рассказала, что ты в церковь ходила.
— Ходила, — подтвердила Вера.
— Помогло?
Вера подумала.
— Не знаю. Наверное, да.
Мама кивнула и снова уставилась в монитор. Больше они к этому разговору не возвращались.