Кошку Игорь нашёл не в самый лучший момент своей жизни — это мягко сказано. Жена ушла в сентябре, забрав дочку и половину мебели, и теперь в трёхкомнатной квартире гулял сквозняк и стояла такая тишина, что он порой включал телевизор просто ради звука чужих голосов. Работа была, деньги были, здоровье — тоже, а жить не хотелось. Не в том смысле, что совсем, просто незачем было торопиться домой, незачем было готовить нормальный ужин, незачем было вообще что-либо делать сверх необходимого.
Коллеги поначалу звонили, звали куда-то, но он отказывался раз, другой, третий, и звонки постепенно прекратились. Мать приезжала, варила борщ, смотрела на него с таким горем в глазах, что становилось только хуже. Он просил её не смотреть так, она обижалась, уезжала, потом снова приезжала с борщом и снова смотрела. Порочный круг.
Кошку он подобрал в ноябре, в промозглый вечер, когда возвращался с работы пешком — машину он тогда почему-то стал бросать у офиса и ходить домой пешком, это был единственный способ хоть немного устать физически и потом более-менее спать. Она сидела под козырьком подъезда соседнего дома и орала. Не жалобно, не тихонько — громко и требовательно, как будто у неё было полное право на возмущение и она этим правом пользовалась в полной мере.
Игорь остановился. Кошка посмотрела на него круглыми янтарными глазами и заорала ещё раз, уже прямо в лицо.
— Ну и чего тебе? — спросил он вслух.
Она встала, потёрлась об его ботинок и снова заорала.
— Я тебя не знаю, — сказал Игорь. — Иди домой.
Кошка никуда не пошла. Она была рыжей, довольно крупной, с белой манишкой на груди и видом существа, которое прекрасно знает себе цену. Никакого ошейника, шерсть слипшаяся от сырости, но не истощённая — видно, что не первый день на улице, но и не первый месяц бродяжничала.
Игорь простоял так минуты три, потом вздохнул, расстегнул куртку и запихнул кошку за пазуху. Она не сопротивлялась — только вцепилась когтями в свитер и затихла, прижавшись тёплым боком к его груди.
Дома он поставил её на пол, и она немедленно прошлась по всей квартире деловым шагом, заглядывая во все углы, обнюхивая плинтусы и осматривая комнаты с видом прораба, принимающего объект. Игорь смотрел на неё и впервые за два месяца почувствовал что-то похожее на любопытство.
— Ну как тебе? — спросил он.
Кошка вернулась на кухню, села перед холодильником и посмотрела на него.
— Понятно, — сказал Игорь и открыл холодильник.
Есть ей было нечего — в холодильнике стояла банка горчицы, кефир и позавчерашние макароны. Он отдал ей макароны, она понюхала и отвернулась с таким достоинством, что ему стало неловко.
— Ладно, подожди.
Он вышел в магазин, купил корм — наугад, какой-то первый попавшийся — и консервы, и заодно себе хлеб и яйца, потому что надо же было что-то есть. Кошка поела, умылась и запрыгнула на диван.
— Слушай, — сказал Игорь, садясь рядом, — а ты чья вообще?
Она зевнула, показав розовое нёбо и острые зубы, свернулась калачиком и закрыла глаза. Вопрос был исчерпан.
Он назвал её Горчицей — из-за цвета и из-за характера, который обнаружился в полной мере уже на следующее утро. В шесть утра она села ему на грудь и заорала. Не тихонько мяукнула, а именно заорала — громко, настойчиво, без малейшего сочувствия к тому, что человек лёг в три ночи.
— Уйди, — сказал Игорь.
Горчица не ушла. Она потопталась по его грудной клетке, ткнулась носом в подбородок и снова заорала, уже в самое ухо.
— Да встаю, встаю, — пробормотал он, садясь.
Он встал, покормил её, поставил чайник и вдруг обнаружил, что сейчас начало седьмого, за окном ещё темно, а он уже на ногах, умылся и стоит на кухне живым человеком. Раньше он лежал до последнего, вскакивал в восемь, мчался на работу небритый и злой.
Горчица ела, изредка поглядывая на него поверх миски.
— Доброе утро, — сказал Игорь.
Она моргнула.
С этого и началось. Постепенно, незаметно для себя, он стал жить по-другому — не потому что решил взяться за себя или последовал чьему-то совету, а просто потому что в квартире появилось существо, которому было совершенно всё равно, разведён он или нет, доволен жизнью или нет, хочет разговаривать или нет. Горчице нужна была еда в миске, чистый лоток и чтобы её чесали за ухом по вечерам. Это была очень конкретная и выполнимая программа.
Мать позвонила в конце ноября.
— Игорёк, ну как ты там?
— Нормально, мам.
— Ешь хоть что-нибудь?
— Ем. Сегодня яичницу делал.
— Одну яичницу?
— С хлебом.
Мать вздохнула.
— Мам, я кошку подобрал.
Пауза.
— Какую кошку?
— Рыжую. Горчицей назвал.
— Господи, Игорь, тебе сейчас только кошки не хватало. Ты вообще понимаешь, сколько с ними хлопот? Это же шерсть везде, царапины на мебели, лоток этот...
— Она хорошая.
— Все они хорошие, пока маленькие.
— Мам, она уже не маленькая. И она хорошая.
Мать приехала через неделю с борщом и с тайным намерением кошку осудить. Горчица встретила её в прихожей, обнюхала сумки, нашла там что-то интересное и уставилась на гостью.
— Ну и смотрит, — сказала мать немного растерянно.
— Она всех так встречает. Проверяет.
— Что проверяет?
— Не знаю. Своё.
Мать прошла на кухню, стала разогревать борщ, и Горчица устроилась на табуретке рядом и не двигалась весь обед, следя за разговором с видом внимательного и беспристрастного судьи.
— Смотри-ка, — сказала мать, — сидит как человек.
— Она лучше многих людей, — ответил Игорь.
Мать посмотрела на него — уже не с тем горестным, невыносимым взглядом, а с чем-то другим, с любопытством что ли.
— Ты как-то по-другому выглядишь сегодня.
— Выспался просто.
Он не стал рассказывать, что выспался потому, что лёг в одиннадцать, а лёг в одиннадцать потому, что Горчица с десяти начинала ходить по нему и тыкаться носом, давая понять, что пора заканчивать сидеть в телефоне и идти спать нормально. У неё было расписание, и она этого расписания придерживалась с железной последовательностью.
Дочка Настя приезжала раз в две недели — так договорились с Ольгой. Первый раз после ноября Настя пришла уже в декабре, позвонила в дверь и вошла с осторожностью человека, который не знает, что его ждёт внутри. Ей было восемь лет, и она прекрасно всё понимала — может, даже лучше, чем хотелось бы родителям.
— Пап, — сказала она с порога, — это кто?
Горчица стояла в коридоре и смотрела на неё.
— Это Горчица. Она теперь здесь живёт.
Настя присела на корточки. Горчица подошла, обнюхала протянутую руку и разрешила себя погладить.
— Она мягкая, — сказала Настя.
— Ага.
— Пап, она твоя?
— Наша, — сказал Игорь. — Когда ты приезжаешь — она наша.
Настя подняла голову и посмотрела на него с такой серьёзностью, что у него что-то сжалось в груди.
— Ты теперь нормально живёшь? — спросила она.
— Нормально.
— Мама говорит, что ты не ешь.
— Ем. Хочешь, вместе пообедаем? Я суп сварил.
— Сам сварил?
— Сам.
Настя встала, сбросила куртку и пошла на кухню, а Горчица — за ней, и они обе уселись за стол с таким одинаковым деловым видом, что Игорь засмеялся. Он не помнил, когда последний раз смеялся. Наверное, давно.
Суп был так себе — он только учился готовить, раньше готовила Ольга, — но Настя ела и не жаловалась, и Горчица сидела рядом и ждала своей доли с огромным терпением и достоинством.
— Пап, а можно я буду приезжать чаще? — спросила Настя, когда они пили чай.
— Конечно можно. Ты всегда можешь приезжать.
— Ты скучаешь?
— Очень.
Она помолчала, помешивая чай.
— Я тоже, — сказала она тихо.
Горчица запрыгнула на стол — что было категорически запрещено, но Игорь в тот раз промолчал — и потёрлась головой о Настину руку. Девочка обняла её и уткнулась носом в рыжую шерсть.
Игорь смотрел на них и думал, что кошка, которую он подобрал под чужим подъездом в дождливый ноябрьский вечер, сделала для него за два месяца больше, чем всё остальное, вместе взятое. Не потому что она лечила или утешала — она ничего такого не делала. Она просто была рядом и требовала, чтобы он тоже был — здесь, живым, в настоящем времени, а не где-то в своей тоске.
Сосед по лестничной клетке Семён Петрович как-то остановил его у лифта и сказал:
— Слышу, у тебя кошка завелась.
— Слышно?
— Да нет, не шумит особо. Просто видел, как ты корм тащил. Это правильно. Я когда жену похоронил, тоже кота завёл. Думал — блажь, а оказалось, что самое разумное решение в своей жизни принял.
— Помогает? — спросил Игорь.
— А как же. Им не объяснишь ничего — ни что ты несчастный, ни что устал, ни что жизнь не задалась. Им это неинтересно. Им интересно, чтобы ты встал и покормил. Вот и встаёшь.
Игорь подумал, что лучше и не скажешь.
К новому году он сделал в квартире уборку — настоящую, не формальную, — купил ёлку, маленькую, настольную, и нарядил её вместе с Настей. Горчица немедленно сбила с ёлки два шара и долго гоняла их по полу, пока они не закатились под диван. Настя хохотала до слёз, Игорь тоже смеялся, и в квартире снова был живой звук — не телевизор, не сквозняк, а настоящий человеческий смех.
Ольга позвонила в конце декабря, по какому-то формальному поводу — что-то насчёт документов. Он ответил спокойно, без той деревянной вежливости, которая давалась ему с трудом в первые месяцы.
— Ты в порядке? — спросила она после паузы.
— В порядке.
— Настя говорит, у тебя кошка.
— Горчица, да.
— Смешное имя.
— Она смешная. Характер — огонь.
Ольга помолчала.
— Игорь, я рада, что ты... в общем, что нормально.
— Спасибо, — сказал он просто, без иронии.
Положив трубку, он сел на диван. Горчица пришла, потопталась рядом и улеглась, прижавшись к его бедру тёплым тяжёлым боком. Он положил руку на её рыжую спину и почувствовал, как она мурлычет — ровно, спокойно, без спешки.
За окном шёл снег. В квартире было тепло. Завтра приезжала Настя.
Он не мог сказать, что всё хорошо — это было бы неправдой. Было по-прежнему одиноко, по-прежнему непривычно возвращаться в квартиру, где тебя никто не ждёт. Почти никто. Горчица ждала — сидела у двери и орала, когда он вставлял ключ в замок, будто возмущаясь долгим отсутствием. Это было что-то.
Это, оказывается, было очень много.
✅ Подпишитесь, чтобы не пропускать новые рассказы.