Начальник областного ОБХСС Ахат Музаффаров откинулся в кресле, окинул посетительницу оценивающим взглядом и деловито сообщил, что потребуется тысяча рублей, а вопрос решим завтра.
Потом вызвал подчинённого и велел устроить женщину в гостиничный люкс, чтобы не уехала. Просительница поняла, что кроме денег от неё ждут кое-что ещё.
Она могла бы просто сесть на поезд до Ташкента и забыть этот кабинет как дурной сон, но вместо вокзала направилась в областное управление КГБ.
Вот и подумайте, читатель, человек, которому по должности полагалось ловить расхитителей социалистической собственности, сам оказался расхитителем покрупнее тех, кого ловил.
В Бухаре начала восьмидесятых Ахата Музаффарова знали все. Директора магазинов и заведующие складами протаптывали к его кабинету потаённые тропинки, и каждый нёс конверт.
Гдлян и Иванов, которые потом приняли это дело к расследованию, писали в «Кремлёвском деле», что взять Музаффарова с поличным можно было в любой день, потому что взятки шли конвейером.
Полковник милиции, борец с хищениями и по совместительству главный хищник Бухарской области, получал свою дань так же буднично, как почтальон разносит газеты, и хранил нажитое практически в открытую, в домашнем сейфе (надо полагать, считая себя настолько неприкасаемым, что и прятать незачем).
А между тем КГБ Узбекистана уже три месяца держал Музаффарова «под колпаком». Началось всё в Москве, когда в ноябре восемьдесят второго генсеком стал Юрий Андропов, бывший шеф комитета, и впервые за долгие годы политический сыск получил прямые указания не копить компромат на мафию, а реализовывать его.
Председатель КГБ республики Левон Мелкумов оказался, как выражались сами чекисты, между молотом и наковальней, ведь секретные инструкции по-прежнему запрещали собирать информацию на партийно-советские органы, а приказ из Москвы требовал ровно противоположного.
И всё-таки приказ есть приказ.
Разрабатывала операцию маленькая группа офицеров из Ташкента, в Бухаре в курсе были от силы четыре человека, все из местного УКГБ, и каждый кивал на Ташкент, мы, мол, только выполняем. В рабочих кабинетах милицейского начальства появились «жучки», телефонные линии взяли на прослушку, а на улицах время от времени мелькали неприметные «наружники».
Три месяца негромкой слежки подтвердили то, о чём и так шептались на базарах, что Музаффаров берёт у всех, много и без стеснения.
Оставалось только дождаться удобного момента. И тут в Бухару приехала эта женщина.
Двадцать шестого апреля 1983 года в Бухару из Ташкента приехала молодая женщина. Дело у неё было самое житейское, один её знакомый отбывал срок в местной спецкомендатуре, и она хотела посодействовать его досрочному освобождению. Люди бывалые подсказали адрес, мол, идите к Музаффарову, он может всё. Женщина и пошла.
Ахат принял её в служебном кабинете, и тут, как ехидно замечали потом Гдлян с Ивановым, полковника повело.
«Не пропускавший ни одной юбки Ахат заёрзал на месте».
Гостья ему приглянулась, но у начальника горело срочное поручение, нужно было мчаться в столицу. Облизнувшись, он коротко бросил, что потребуется тысяча рублей и завтра вопрос будет решён. Подчинённому приказал отвести просительницу в лучший номер местной гостиницы, а расчёт был прост, никуда не денется, подождёт до завтра.
Просительница, однако, оказалась не из робких. Оставшись одна, она быстро сообразила, что одними деньгами плата не ограничится и Музаффаров явно рассчитывал получить кое-что другое. Женщина, судя по протоколу допроса, пришла в ярость, потому что «была возмущена поведением Музаффарова, поэтому обратилась в КГБ».
Я полагаю, Музаффаров потом не раз проклинал свою привычку заглядываться на посетительниц, и именно эта, обычная по его меркам выходка, стоила ему всего.
Чекисты, надо думать, не поверили своей удаче, ведь они-то готовили ловушку сами, а тут заявительница явилась добровольно. Женщине объяснили порядок действий, дали подписать заявление и выдали тысячу рублей, завёрнутых в газету. Серии и номера каждой банкноты загодя внесли в протокол. Просительница стала заявительницей, а рядовой визит к чиновнику превратился в оперативную комбинацию.
— Деньги передадите в кабинете, - объяснили ей. - После этого сразу уходите и сообщите нам.
Женщина кивнула.
На следующий день, ближе к вечеру, заявительница явилась к Музаффарову и положила перед ним газетный свёрток. Полковник принял деньги с видом человека, которому несут положенное, и попробовал завести светскую беседу, но женщина коротко попрощалась и вышла за дверь.
Ахат не забеспокоился (подумаешь, набивает себе цену), а она уже набирала условленный номер. Деньги у него, действуйте. Ташкентская группа к тому моменту расположилась в городе и ждала сигнала.
Брать решили по дороге домой, подальше от управления внутренних дел. Чекисты знали привычку Музаффарова, который, получив очередную мзду, он всегда отвозил деньги домой. Служебная «Волга» с верным водителем Садулло Бурановым за рулём выехала из города по пыльной дороге в направлении Ромитана, где жил полковник.
— Стоп! Выходите из машины!
Музаффаров и Буранов были задержаны, рассажены по разным автомобилям и доставлены обратно в Бухару, в новое здание областного УКГБ. Свёрток с мечеными купюрами нашли при нём, и это делало любые отпирательства бессмысленными.
А в ту же ночь начались обыски в доме начальника ОБХСС, и результаты (зарплата его была сто восемьдесят рублей в месяц) потрясли даже бывалых оперативников.
В домашнем сейфе Музаффарова лежали миллион сто тридцать одна тысячв сто восемьдесят три рубля наличными, плюс золотые монеты царской чеканки и ювелирные изделия, так что общая стоимость изъятого потянула на полтора миллиона рублей.
Чтобы заработать такую сумму честным трудом на должности начальника ОБХСС, Музаффарову пришлось бы служить лет семьсот (без отпуска и выходных).
Деваться Музаффарову было некуда. Свёрток с мечеными банкнотами, миллион в сейфе, месяцы прослушки. Полковник сообразил, что единственный способ сохранить голову, это выложить всё, и принялся сочинять «явку с повинной» одну за другой, называя фамилии, даты и суммы. Поначалу главных покровителей он обходил молчанием, но следователь КГБ полковник Ганиходжаев быстро дал ему понять, что известно куда больше, чем Ахат рассчитывал, и с каждым новым допросом тот становился разговорчивее.
Параллельно взяли и Шоды Кудратова, директора городского промторга и давнего сообщника Музаффарова. Кудратов был из тех людей, которым власть ударяет в голову, как молодое вино, и он обожал повторять подчинённым: «Закон - это я, Шоды Кудратов».
Его усадьбу перетряхивали трое суток подряд и нашли такое, что оперативники только присвистывали. Полмиллиона наличными, а ещё несколько здоровенных стеклянных бутылей, доверху засыпанных ювелирными украшениями и золотыми монетами (стекло, видимо, считалось лучшей защитой от сырости и моли). Общий итог перевалил за четыре миллиона.
Когда по Бухаре разнеслась весть о двух арестах, в городе поднялся переполох, какого не бывало со времён басмачей. По улицам шныряли автомобили с ташкентскими номерами, а за глиняными дувалами по ночам разгорались костры на которых не плов готовили и не мусор палили. Наутро мальчишки находили в золе обрывки бумаги с полустёртым ленинским профилем, полусожжённые полтинники и сотенные.
Ассигнации летели в огонь пачками, потому что хранить их стало страшнее, лучше сжечь. Чекисты из машин иной раз наблюдали эти костры почти вплотную, но предъявить ничего не могли, потому что хозяин бумажек, если его ловили за руку, только пожимал плечами, мол, мои кровные, хочу в печку, хочу в арык.
Бухарский обкомовский босс Абдувахид Каримов за трое суток полностью очистил свой дом от всего, что могло бросить на него тень.
Милицейский начальник Дустов переплюнул даже его и со стен снял ковры, со шкафов смёл безделушки, так что после его хлопот в квартире остались только гвозди в стене да пыльные прямоугольники на обоях (что называется, перестарался от усердия).
Единственным, кто понадеялся на русское «авось», оказался Кудратов, и зря. После того как в его доме не оставили камня на камне, уже никто в городе не хранил при себе лишней копейки. Нажитое раскидывали по кишлакам мелкими партиями, везли на ослах и в багажниках «Москвичей», а самые ценные вещицы, бриллиантовые серьги и золотые червонцы, доверяли мальчишкам, у которых карманы проверяли реже всего.
А показания Музаффарова тем временем потянули за собой цепочку, которую уже было не остановить. В июне восемьдесят третьего арестовали начальника областного УВД Дустова (помните, с гвоздями вместо ковров). На допросе выяснилось, что за своё кресло он носил деньги и министру республиканского МВД Эргашеву, и первому секретарю обкома Каримову.
Суммы были обговорены наперёд, дополнительные «подарки» золотом шли отдельной строкой,.
Цепочка уходила всё выше, и конца ей не было видно.
Первого сентября 1983 года дело № 18/58115-83 принял к производству следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Тельман Гдлян. Он, по собственному признанию, поначалу недоумевал, зачем гонять «важняка» из Москвы ради взяточников средней руки.
А потом увидел полтора миллиона из сейфа Музаффарова и четыре миллиона из фляг Кудратова, и недоумение быстро прошло. К делу подключился тридцатилетний Николай Иванов, и началась шестилетняя эпопея, в ходе которой следственная группа разрослась до двухсот девяти человек, а количество возбуждённых дел перевалило за восемьсот.
Под следствие попали больше четырёх тысяч человек, от областных партийных секретарей и милицейских генералов до десятка Героев Социалистического Труда. Даже брежневский зять Юрий Чурбанов, первый замминистра МВД, оказался на скамье подсудимых и получил двенадцать лет.
В мемуарах Егора Лигачёва есть эпизод, который объясняет, как была устроена вертикаль. Андропов вызвал его и сказал:
«Тысячи писем идут из Узбекистана о взяточничестве, пригласите товарища Рашидова и побеседуйте с ним».
Лигачёв замялся. Он всего лишь заведующий отделом ЦК, а Рашидов кандидат в Политбюро. Но андроповский каток было уже не остановить.
Шараф Рашидов, почти четверть века правивший Узбекистаном, не дожил до суда, тридцать первого октября восемьдесят третьего его не стало (ходили упорные слухи, что уход был добровольным, но доказательств так и не нашлось).
А что же Музаффаров?
Сотрудничество со следствием, «явка с повинной» и откровенные показания, благодаря которым посыпалась вся бухарская вертикаль, не помогли ему.
Тринадцатого мая 1986 года Верховный суд Узбекской ССР вынес приговор. Ахат Музаффаров и министр хлопкоочистительной промышленности Вахабджан Усманов получили высшую меру.
Приговор привели в исполнение, и борец с расхитителями разделил участь тех, кого когда-то ловил, а началось всё с масленого взгляда на молодую просительницу, которую он совершенно напрасно велел устроить в гостиничный люкс.