— Ты снова подписал контракт, — это был не вопрос.
Дмитрий поставил кружку на стол и посмотрел на меня. Спокойно. Он всегда так смотрел, когда уже всё решил.
— Подписал. Шесть месяцев, потом домой.
Артём ещё спал. Было начало седьмого, суббота, за окном мело. Я стояла у плиты и смотрела на яичницу, которую уже не хотела есть.
— Шесть месяцев — это много, — сказала я.
— Три контракта назад тоже казалось много.
Он был прав. И именно это меня злило.
Дмитрий работал буровым мастером на нефтяных месторождениях. Уезжал на два-три месяца в Западную Сибирь, возвращался на месяц, потом снова. Так продолжалось уже семь лет. Мы привыкли. Я привыкла. Но каждый раз, когда он садился напротив с таким вот спокойным лицом и произносил «я подписал», внутри что-то сжималось.
— Зинаида Павловна опять будет звонить мне каждый день, — сказал я. — И спрашивать, нет ли новостей.
— Она волнуется. Мать.
— Я знаю, что мать. Я тоже волнуюсь. Но я не звоню тебе по двадцать раз в смену.
Дмитрий встал, подошёл, обнял сзади. От него пахло кофе и чем-то знакомым — своим, домашним. Я не отстранилась, хотя хотела.
— Наташ. Я умею это делать. Там моя бригада. Они меня ждут.
— Здесь тоже ждут, — сказала я.
Он промолчал. Мы оба знали, что это не аргумент. Что Дмитрий всё равно уедет, потому что он так устроен: если взял на себя ответственность — не отступает. Я не полюбила бы его, если бы он был другим. Но любить такого человека — это отдельная работа, о которой никто не предупреждает.
Через две недели он уехал.
Артёму тогда было одиннадцать. Он не плакал на проводах — серьёзно пожал отцу руку, как взрослый. Дмитрий засмеялся, потрепал его по затылку: «Ты теперь за старшего». Артём выпрямился. Мне захотелось их обоих встряхнуть. Но я только улыбнулась и сказала «езжай».
Первые недели Дмитрий звонил исправно. Каждый вечер, в восемь, коротко: всё хорошо, устал, целую. Я рассказывала про Артёма, про работу, про то, что Зинаида Павловна принесла варенье и просидела два часа. Он смеялся. Голос был ровный, спокойный.
Потом связь стала хуже. Звонки — реже. Я понимала: буровая уходила глубже, смены удлинялись, сигнал пропадал. Это было нормально. Я знала это. Но знать и чувствовать — разные вещи.
В марте 2019 года он не позвонил три дня подряд.
На четвёртый я набрала номер диспетчера базового лагеря. Женщина ответила сухо: связь с бригадой временно прервана, на объекте нештатная ситуация, информация уточняется.
Нештатная ситуация.
Я положила трубку и вышла на балкон, хотя было холодно. Просто чтобы не стоять на месте.
Артём пришёл из школы, увидел моё лицо и спросил прямо:
— Что-то с папой?
— Не знаю ещё. Скорее всего, просто связь пропала.
— Скорее всего, — повторил он с интонацией Дмитрия. Один в один.
Я не спала две ночи. Звонила Зинаиде Павловне сама — раньше, чем она успевала позвонить мне. Мы говорили ни о чём: как у неё давление, как Артём в школе, какая погода в Перми. Не говорили о том, о чём обе думали.
На третью ночь я достала с полки старую записную книжку — там был телефон Игоря, бывшего коллеги Дмитрия, который несколько лет назад ушёл с вахты. Позвонила в половине первого, не подумав о времени.
Игорь не обиделся. Выслушал. Помолчал.
— Если бы что-то серьёзное — вам бы уже сообщили официально. Раз тишина — значит, разбираются своими силами. Это хороший знак, Наташа.
— Хороший знак — это когда муж звонит сам.
— Я понимаю.
Он ничего больше не добавил. Но почему-то именно это «я понимаю» — без советов, без утешений — немного отпустило. Я легла. Заснула под утро.
На следующий день позвонили с базы. Голос другой, живее:
— Наталья Сергеевна? Связь восстановлена. Ваш муж просил передать, что всё в порядке. Он перезвонит вечером.
Я поблагодарила, положила трубку и долго стояла на кухне. Просто стояла. Смотрела в окно на двор, на машины под снегом, на фонарь.
Вечером Дмитрий позвонил сам.
— Напугал? — спросил он.
— Нет, — соврала я.
— Наташ.
— Да. Напугал.
— На буровой прорыв был. Небольшой. Три дня разбирались, консервировали скважину. Все живы, никто не пострадал. Я не мог позвонить — просто физически не мог.
— Знаю.
— Ты молодец.
Я не сразу ответила.
— Я не молодец. Я просто не знала, что ещё делать.
Он помолчал немного.
— Это и есть молодец.
Он вернулся в мае. Похудевший, загорелый не по-весеннему, с новой морщиной у левого глаза. Артём не стал жать руку — обнял, крепко, по-детски, хотя только что рассказывал мне, что он уже взрослый.
Несколько дней Дмитрий просто отсыпался. Потом начал выходить с Артёмом во двор, чинил что-то в машине, ездил к матери. Возвращался тихий, но не мрачный — просто возвращался в себя. Я видела это. Не торопила.
Однажды вечером Артём сел за стол напротив отца и сказал:
— Пап, а расскажи про прорыв.
Дмитрий посмотрел на меня. Я пожала плечами — решай сам.
— Там интересного немного, — сказал Дмитрий. — Техническая работа. Давление, герметизация, вахта посменно. Больше не поспать, чем страшно.
— А ты боялся?
— Когда некогда — не боишься. Потом, уже когда закрыли, немного накатило.
— Я бы тоже хотел так работать, — сказал Артём.
Я открыла было рот, но Дмитрий опередил:
— Это тяжёлая работа. Холод, грязь, месяцами без семьи. Я не рекламирую.
— Но ты же едешь.
— Еду. Потому что умею это делать и потому что там моя бригада.
Артём кивнул — медленно, как будто записывал.
Я убрала со стола, вымыла посуду. Слушала, как они разговаривают — негромко, по-мужски, с паузами. Не вмешивалась.
Через две недели Дмитрий снова подписал контракт.
— Наташ, — начал он за завтраком.
— Я знаю, — сказала я.
— Ты не дала мне договорить.
— Я знаю. Шесть месяцев. Потом домой.
Он помолчал.
— Четыре. В этот раз четыре.
Я поставила кружку.
— Четыре — это лучше.
В этот раз на проводах не было ни пафоса, ни слёз. Дмитрий поцеловал Артёма в макушку, меня — в висок. Сказал «скоро». Закрыл за собой дверь.
Артём смотрел в окно, пока машина не скрылась за поворотом.
— Мам, а ты злишься на него?
Я подумала.
— Нет. Я привыкла злиться на ситуацию. На него — нет.
— В чём разница?
— Большая, — сказала я. — Потом объясню.
Зинаида Павловна позвонила в тот же вечер — узнать, уехал ли.
— Уехал, — сказала я.
— Как ты?
— Нормально, Зинаида Павловна. Буду звонить, если что.
— И я буду, — сказала она. И, кажется, мы обе поняли, что это звучит иначе, чем раньше.
Артём в ту ночь долго не спал. Я слышала, как он ворочается. Зашла, спросила, что не так.
— Думаю, — сказал он.
— О чём?
— О том, что папа всегда возвращается. И всегда уезжает снова. Это нормально — так?
Я села на край кровати.
— Для него — да.
— А для тебя?
Я не ответила сразу. Посмотрела на него — серьёзный, одиннадцатилетний, с отцовским взглядом.
— Для меня тоже, — сказала я наконец. — Почти.
Он кивнул и повернулся на бок. Через несколько минут засопел.
Я вышла в коридор, постояла у окна. На улице было тихо, фонарь качался на ветру.
Дмитрий позвонит через три дня. Коротко: добрался, всё нормально, бригада в сборе. И я скажу «хорошо» — и буду иметь это в виду.