Мою подругу Наташу я знаю ещё с института. Девушка она простая, душевная, из тех людей, про которых говорят «светлый человек». С Игорем они познакомились, когда нам было уже за двадцать, и я помню, как Наташка светилась вся, когда рассказывала про него. Высокий, серьёзный, работает инженером на крупном заводе, не пьёт, не курит, а главное — смотрит на неё так, будто она ему каждый день заново подарок делает. Поженились быстро, и лет семь или восемь всё у них было просто сказочно. Дом — полная чаша, ремонт сделали, машину купили, каждое лето на море ездили. Только вот одно печалило: детьми Бог не давал.
Наташа никогда не жаловалась вслух. Если мы, подруги, начинали трещать про своих малышей, про садики, про первые зубки, она молча улыбалась и переводила разговор на другую тему. Но я-то видела, как у неё глаза стекленеют и как она отворачивается к окну, чтобы никто не заметил. Игорь, по словам Наташи, держался молодцом, говорил, что если суждено, то случится, а нет — значит, не судьба. Но ведь мужики по-другому устроены, они свои переживания глубоко прячут, наружу не показывают.
Восемь лет они ходили по врачам. Восемь лет! Это же сколько сил, денег, надежд и разочарований. Я сама с ней пару раз ездила в областной центр, когда Игорь был в командировке и не мог её отвезти. Сидела в коридорах, смотрела на Наташку, и сердце разрывалось. Она выходила из кабинетов с каменным лицом, брала меня под руку и говорила: «Пошли, Насть. Ничего нового». А потом, уже в машине, могла разреветься так, что я за руль садилась, потому что у неё руки тряслись.
А потом они с Игорем поговорили и решили: хватит. Отпустили эту проблему. Наташа мне рассказывала: «Насть, мы ведь друг друга изводим. Он из-за меня переживает, я из-за него. А жить-то когда?» И стали потихоньку думать про усыновление. Присматривались, читали форумы, даже в органы опеки звонили, консультировались. Игорь сказал: «Какая разница, чья кровь? Воспитаем, вырастим, полюбим». Наташа тогда первый раз за долгие месяцы улыбнулась по-настоящему.
И вот как раз в то время, когда мысли об усыновлении стали уже не просто мыслями, а почти решённым делом, Игорь пришёл с работы и прямо с порога, даже не разувшись, крикнул:
— Наташ, собирайся! Завтра на рыбалку едем, с ночёвкой.
Наташа на кухне как раз ужин разогревала, чуть половник не уронила.
— Ты чего? С утра же говорил, что отчёт сдавать надо.
— А я его сегодня на дом взял, ночью доделаю. Хватит, засиделись в четырёх стенах. Погода шикарная, солнце, тепло. Давай, маринуй мясо, шашлык сделаем. Место я приглядел, на Федоровском гидроузле. Тихо, красиво, людей почти нет.
Наташа обрадовалась так, будто ей путёвку на курорт подарили. Честно говоря, они и правда давно никуда не выбирались. Игорь на работе пропадал, она по дому да по огороду, а вместе только по магазинам и ездили. А тут природа, вода, костёр.
Весь вечер прошёл в суете. Наташа мясо замариновала, картошку начистила, овощей нарезала. Игорь удочки перебирал, леску менял, крючки проверял, ворчал, что в прошлый раз карась содрал наживку и ушёл. Они даже поспорили, кто больше поймает. Наташа смеялась: «Я, между прочим, в детстве с дедом на Волге рыбачила, у меня талант!» Игорь только рукой махнул: «Твой талант — только в магазине рыбу покупать».
Легли поздно, но Наташа всё ворочалась, прислушивалась, как ветер за окном шумит, и улыбалась в темноте.
Утром встали затемно. Солнце только начало подниматься, роса на траве блестела, птицы орали на все голоса. Наташа термос с кофе заварила, бутерброды на скорую руку сделала, и погрузились они в машину. Игорь вёл аккуратно, но быстро, видно было, что сам соскучился по такому отдыху.
Ехать далеко не стали. Федоровский гидроузел — это всего-то тридцать километров от города, место популярное, но Игорь знал один съезд, где берег пологий и камыш густой. Когда свернули с асфальта на грунтовку, Наташа даже ахнула.
Перед ними открылся такой уголок, будто не в тридцати километрах от промышленного города, а где-то в глухой тайге. Река делала плавный изгиб, и в этом месте вода стояла тихая-тихая, тёмная от глубины. Берег порос ивняком и камышом, а выше, на пригорке, зеленела молодая трава, мягкая, как пух. И ни души. Ни палаток, ни машин, ни следов костров. Только чистое небо, вода и солнце.
Игорь довольно крякнул, заглушил мотор и вышел.
— Ну что, хозяйка, располагайся. Я пока удочки закину.
Наташа вылезла из машины, потянулась, вдохнула полной грудью воздух, пахнущий водой и тиной, и почувствовала, как с плеч упала какая-то невидимая тяжесть. Она расстелила покрывало на траве, достала пакеты с продуктами, пока Игорь возился со снастями. Слышно было, как он бубнит себе под нос: «Ну, карась, держись».
Пока муж разбирался с удочками, Наташа решила обустроить лагерь. Сложила из камней подобие очага, насобирала сухих веток для костра. Потом достала из багажника плед и несколько колышков, которые Игорь когда-то смастерил для палатки, и соорудила небольшой навес. Растянула плед на колышках, получилась тень, если солнце припекать начнёт.
Игорь закончил с удочками, подошёл, оглядел её труды и улыбнулся.
— Молодец, жена. Прям дом родной. Давай костёр разводить, пока жара не наступила.
Он быстро разжёг огонь, нанизал мясо на шампуры, и скоро над водой поплыл умопомрачительный запах шашлыка. Наташа достала из пакета бутылку светлого нефильтрованного пива, которое Игорь любил, открыла, разлила по пластиковым стаканчикам.
— Ну, за удачную рыбалку, — сказала она, чокаясь.
— За отдых, — ответил Игорь.
Шашлык получился отменный. Мягкий, сочный, с дымком. Они ели, запивали холодным пивом и молчали. Но это было хорошее молчание, когда слова не нужны, когда просто хорошо сидеть вдвоём, смотреть на воду, слушать, как потрескивают угли, и чувствовать, как ветерок шевелит волосы.
День тянулся медленно и сладко. Игорь раза три ходил проверять удочки, но возвращался ни с чем. Сначала кряхтел, потом начал ругаться, а к вечеру совсем скис.
— Да что за чертовщина! — он в сердцах плюнул в воду. — Ни одной поклёвки! Я такие места знаю, тут всегда рыба была. А тут хоть бы хвостик шевельнул.
Наташа пыталась его утешить:
— Игорь, ну бывает. Может, погода не та. Давление скачет. Не расстраивайся, главное — отдохнули.
— Какой это отдых, если я с пустыми руками? — бурчал он, но уже без злости, больше для порядка.
Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в розовый цвет. Наташа собрала остатки еды, помыла шампуры в реке. Вода была прохладная и приятная. Она задержала руку в воде на мгновение дольше, чем нужно, и почему-то по спине пробежал холодок. Она отогнала странное ощущение и вернулась к костру.
Игорь тем временем накачал надувной матрас. Они давно приноровились спать в машине: задние сиденья складывались почти в ровную поверхность, матрас ложился идеально. Получалась уютная постель с видом на небо через стёкла.
Когда совсем стемнело, они забрались в машину. Игорь ещё долго ворочался и ворчал про рыбу.
— Никогда у меня такого не было, — бубнил он в темноте. — Чтоб вообще ничего. Ну хоть бы плотвичка какая дурацкая клюнула.
Наташа молчала, лежала на спине и смотрела в окно. Звёзды высыпали на небе крупные, яркие, как рассыпанный сахар. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко плеснула рыба.
Потом Игорь затих, засопел ровно и глубоко — уснул.
А Наташа не спалось. Мысли лезли в голову разные. Хорошие, вроде бы, мысли: вот они выбрались, отдохнули, хорошо им вместе. Но потом, как всегда, подкрались другие. Тёмные, липкие.
Дети...
Она вспомнила, как подруги на прошлой неделе в чат фото скидывали. Сонька и Маринка своих первоклашек в школу собирают. Форму купили, ранцы, банты. Стоят счастливые, обнимают своих дочек. А у Наташи внутри всё сжалось тогда в тугой комок, и она долго не могла его разжать.
Сейчас, глядя в звёздное небо, она снова почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Она зажмурилась, повернулась на бок, уткнулась носом в спинку сиденья. «Не надо, — приказала она себе. — Не надо плакать. Всё хорошо. У нас всё хорошо. Мы справимся. Мы ребёнка возьмём, и всё будет».
Но сон не шёл. Тело ныло от напряжения, мысли скакали, как бешеные.
И тут организм напомнил о себе. Пиво, выпитое за день, дало о себе знать настойчиво и недвусмысленно. Наташа вздохнула, осторожно, стараясь не скрипеть дверью, выбралась из машины.
Ночь окутала её прохладой и запахом сырой травы. Луна ещё не взошла, было темно, только звёзды светили далеко вверху. Наташа сделала несколько шагов от машины, отошла за куст ивняка, присела.
Было тихо и зябко. Она быстро справилась и уже хотела вернуться в тёплую машину к мужу, но что-то её остановило. Ноги сами понесли к воде.
Она подошла к самому берегу, туда, где камыш стеной стоял. Вода тихо плескалась у ног. Наташа разулась, закатала джинсы до колен и сделала шаг в воду. Прохлада обожгла кожу, но было приятно. Она постояла немного, потом присела на корточки, потрогала рукой удочку Игоря, воткнутую в берег. Леска уходила в темноту, поплавок качался на мелкой волне.
Она села прямо на траву у кромки воды, опустила ноги в реку. Вода ласкала ступни, шевелила мелкие камешки на дне. Наташа снова подняла глаза к небу.
И снова мысли о ребёнке.
Они были как наваждение. Как болезнь, от которой нет лекарства.
И вдруг, откуда ни возьмись, всплыло воспоминание. Бабушка, её бабушка, которая жила в деревне и умерла, когда Наташа была ещё школьницей. Бабушка часто рассказывала сказки. Не про принцев и принцесс, а про тех, кто живёт рядом с человеком, но невидимо. Про домовых, про леших, про русалок.
Наташа вспомнила, как бабушка говорила: «Русалки, они ж не злые, если к ним с добром. Они девки простые, утопленницы. У них тоже душа есть. Им если что попросить, да подарочек дать, они помочь могут. Только подарочек не абы какой надо, а свой, дорогой. Колечко там, серёжки. Чтоб от души».
Наташа усмехнулась в темноте. Глупости какие. Бабушкины сказки. Она уже взрослая женщина, в двадцать первом веке живёт, в интернете сидит. Какие русалки?
Но мысль зацепилась.
Она машинально глянула на свои руки. Тонкие пальцы, в свете звёзд казавшиеся почти белыми. На правой руке, на безымянном пальце, обручальное кольцо. Тонкое, золотое, гладкое. Её и Игоря кольца. Она никогда его не снимала, даже когда руки мыла. Оно было частью её.
Других украшений не было. Она вообще не любила серьги и кольца, кроме обручального. Только на левом запястье болтался браслетик. Сплетённый из разноцветного бисера, с деревянной бусинкой посередине. Она сама его сделала год назад, когда от скуки и тоски перебирала старые запасы для рукоделия. Браслетик был простой, дешёвый, но она к нему привыкла.
Наташа посмотрела на браслет. Он едва виднелся на запястье. «Дорогой подарочек», — усмехнулась она про себя.
И, не долго думая, повинуясь какому-то внезапному порыву, она расстегнула застёжку, сняла браслет. Зажала его в кулаке, зажмурилась и прошептала:
— Если вы есть там... услышьте. Я хочу ребёнка. Очень. У нас с Игорем ничего не получается. Помогите. Возьмите браслет, он недорогой, но он мой. Я его сама делала.
Она разжала пальцы и кинула браслет в воду. Тот шлёпнулся метрах в двух от берега и сразу исчез в темноте.
Наташа посидела ещё минуту, глядя на воду. А потом до неё дошло, что она наделала. Она засмеялась, но смех вышел нервный.
— Дура, — сказала она себе вслух. — Какая же я дура. Взрослая тётка, в русалок поверила. Браслет утопила. Игорь узнает — засмеёт. Скажет, совсем жена с ума сошла от безделья.
Она ещё немного поболтала ногами в воде, успокаиваясь. Вода приятно холодила, убаюкивала.
— Ладно, пойду спать, — решила Наташа. — Завтра Игорю скажу, что браслет потеряла где-то на берегу.
Она оперлась руками о землю, собираясь встать и вытащить ноги из воды. Посмотрела последний раз на то место, куда упал браслет. И в этот момент почувствовала, как что-то коснулось её левой ноги.
Сначала она подумала — водоросли. Мало ли, трава какая плавает. Но прикосновение было странным. Не скользкое и мягкое, как тина, а плотное, обхватывающее. Будто кто-то сомкнул пальцы вокруг её щиколотки.
Наташа замерла.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле.
«Показалось», — подумала она. — «Просто показалось. Нервы».
Она дёрнула ногой, пытаясь освободиться. И в тот же миг хватка усилилась. Что-то сильно, до боли, сжало её ногу и потянуло вниз.
Наташа дёрнула ногой ещё раз, сильнее. И в тот же миг хватка стала железной. Что-то стиснуло её щиколотку так, будто сомкнулись стальные тиски, обтянутые холодной скользкой кожей.
Страх ударил в голову ледяной волной. Наташа открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Она вцепилась руками в траву на берегу, вдавила пальцы в мягкую землю, пытаясь найти опору. Ногти с хрустом вошли в сырую глину, под ними сразу захлюпало, но она не чувствовала боли.
— Игорь! — наконец вырвался у неё крик. — Игорь!
Тишина. Только плеск воды и бешеный стук собственного сердца в ушах. Машина стояла в двадцати шагах, тёмная и безмолвная. Игорь спал. Он не мог слышать.
То, что держало её ногу, дёрнуло сильнее. Наташа почувствовала, как тело скользит по траве, как джинсы намокают от воды, в которую её начинало затягивать. Она заорала что было сил:
— Игорь! Помоги! Игорь!
В ответ — ни звука. Только тихий плеск, будто кто-то большой и тяжёлый ворочается в воде совсем рядом.
Наташа изогнулась, попыталась другой ногой ударить туда, где под водой скрывался этот ужас. Но вторая нога тоже попала в плен. Что-то обвилось и вокруг неё, холодное, гладкое, неумолимо сильное. Теперь её держали обе ноги, и тянули вглубь, от берега, туда, где чернела глубокая вода.
— Не-е-ет! — закричала Наташа отчаянно, уже понимая, что муж не проснётся, что никто не придёт.
Она вцепилась в траву, в корни, в комья земли. Пальцы скользили, срывались, но она цеплялась снова и снова. Земля летела из-под рук, оставаясь под ногтями, забиваясь в ладони. Она чувствовала каждый камешек, каждую травинку, каждую веточку, за которую пыталась удержать свою жизнь.
А её тянули.
Медленно, но неумолимо. Сначала по пояс в воду, потом выше. Холод сковал живот, грудь. Наташа болтала ногами, пыталась брыкаться, но силы были неравны. То, что держало её, было чудовищно сильно. Оно не спешило, оно играло с ней, как кошка с мышью.
В какой-то момент она перестала кричать. Поняла бесполезность. Только дышала часто-часто, судорожно хватая ртом воздух, и смотрела на тёмный силуэт машины, где спал её муж, её Игорь, её единственная защита, который был так близко и так бесконечно далеко.
— Господи, — прошептала она. — Мамочка...
И тут её рвануло в глубину резко, сильно, без предупреждения.
Наташа ушла под воду с головой, даже не успев набрать воздуха. Рот и нос мгновенно заполнила ледяная, вонючая тиной вода. Она закашлялась, захлебнулась, открыла глаза в кромешной темноте.
Вокруг была только чёрная вода. Ни звёзд, ни берега, ни света. И тишина — глухая, давящая, ватная.
Она барахталась, била руками, пыталась выплыть, понять, где верх, где низ. Но тело не слушалось. Ноги по-прежнему были в плену, их тянуло куда-то вниз, ко дну.
Лёгкие горели, требовали воздуха. В голове билась одна мысль: «Это конец. Я тону. Я умираю».
Она уже не понимала, где находится, что с ней. Сознание мутилось, перед глазами поплыли красные круги. Она чувствовала, как слабеет, как перестаёт бороться, как тело становится ватным и безвольным.
И в этот момент, когда она уже почти потеряла сознание, когда последняя искра жизни готова была погаснуть, хватка на ногах ослабла.
Наташа не поняла этого сразу. Она уже не контролировала тело. Но вдруг почувствовала, что её никто больше не держит, что она свободна.
Инстинкт сработал раньше, чем мозг. Она из последних сил дёрнулась, забила руками и ногами, выталкивая себя наверх. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем её голова вынырнула на поверхность.
Она выплюнула воду, закашлялась, задышала часто-часто, судорожно глотая воздух. Лёгкие раздирало кашлем, в горле саднило, но она была жива.
Она плыла. Сама не понимая как, она плыла к берегу. Руки двигались сами, ноги работали, выталкивая тело вперёд. Она не оглядывалась, не смотрела, что там, позади. Она только гребла, гребла, гребла, пока руки не упёрлись в илистое дно, а потом в траву.
Наташа выползла на берег. Упала лицом в грязь и траву, тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Её трясло. Зубы выбивали дробь. Она лежала, вцепившись пальцами в землю, и не могла пошевелиться.
Сколько она так пролежала — минуту, пять, полчаса — она не знала. Очнулась от того, что замёрзла до костей. Тело сотрясала крупная дрожь.
Наташа с трудом поднялась на четвереньки, потом на ноги. Её качало. Джинсы, футболка — всё было мокрым, тяжёлым, противно липло к телу. Волосы облепили лицо, с них стекала вода.
Она повернулась и посмотрела на реку.
Вода была чёрной и спокойной. Ни волны, ни всплеска. Ничего. Будто ничего и не случилось.
— Что это было? — прошептала она одними губами. — Господи, что это было?
Ответа не было. Только тишина, звёзды и холод.
Она попятилась от воды, споткнулась о камень, чуть не упала. Развернулась и, спотыкаясь, побрела к машине. Руки тряслись так, что она с трудом открыла дверцу.
В машине было тепло и тихо. Игорь спал, отвернувшись к стене, ровно посапывал. Наташа забралась внутрь, прикрыла дверь, стараясь не шуметь. Села, привалилась спиной к сиденью, обхватила себя руками. Её колотило.
Она сидела и смотрела в одну точку перед собой. Мысли ворочались тяжело, как валуны. Что это было? Сон? Наваждение? Она же не спала. Она помнит каждое мгновение. Помнит холод воды, помнит ту хватку на ногах, помнит удушье, помнит страх. И помнит, как что-то отпустило её.
Почему отпустило?
Она машинально поднесла руки к лицу, чтобы потереть глаза, и замерла.
Руки были в грязи. Под ногтями — чёрная земля, на ладонях — следы глины и травы. Настоящая грязь. Осязаемая. Реальная.
Значит, не сон.
Наташа уставилась на свои руки, и вдруг её затрясло ещё сильнее. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать, чтобы не разбудить Игоря. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с речной водой на лице.
Она плакала беззвучно, крупными солёными слезами, уткнувшись в колени. Плакала от страха, от облегчения, от непонимания того, что с ней произошло.
А за окном, в чёрной воде, было тихо. Только лунный свет, наконец выглянувший из-за туч, посеребрил поверхность реки, и на мгновение показалось, что в воде что-то блеснуло. Но Наташа этого уже не видела. Она сидела, скрючившись на сиденье, и ждала утра, боясь закрыть глаза и боясь их открыть.
Наташа не заметила, как уснула. Просто провалилась в тяжёлое, чёрное забытьё без снов, без мыслей, без времени. А когда очнулась, было уже светло. Солнце пробивалось сквозь стёкла машины, нагревало салон, и птицы заливисто пели где-то совсем рядом.
Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело ломило, будто её всю ночь месили скалкой. Особенно ноги — они казались чужими, налитыми свинцом. Во рту был противный привкус тины и горечи.
А потом вчерашняя ночь обрушилась на неё разом.
Наташа резко села, схватившись за сердце. Осмотрела себя. Джинсы высохли, но на них остались разводы от речной воды и грязи. Футболка была мятой и грязной. Она поднесла руки к лицу и замерла.
Под ногтями чернела земля. Настоящая, въевшаяся, с мелкими песчинками. Её руки, всегда ухоженные, с аккуратным маникюром, сейчас были похожи на руки садовода после тяжёлой работы.
— Нет, — прошептала она. — Этого не может быть.
Игорь рядом зашевелился, потянулся, открыл глаза. Посмотрел на Наташу и сразу нахмурился.
— Ты чего такая бледная? — спросил он хриплым со сна голосом. — Случилось что?
Наташа вздрогнула, отдёрнула руки, спрятала их под одеяло.
— Всё нормально, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова что-то болит. Наверное, пиво вчерашнее. Или солнца много.
Игорь посмотрел на неё с сомнением, но спорить не стал. Зевнул, потянулся, сел.
— Ладно, давай собираться. Удочки проверю напоследок и поедем домой. Всё равно рыбы нет, чего тут торчать.
Он выбрался из машины, хлопнул дверцей. Наташа осталась одна. Она быстро, насколько позволяли дрожащие руки, вытащила из сумки влажные салфетки и принялась яростно тереть пальцы, вычищать грязь из-под ногтей. Салфетки почернели мгновенно, но грязь не отступала. Пришлось оставить как есть, решив, что дома отмоет всё основательно.
Она натянула на руки кофту с длинными рукавами, чтобы скрыть следы, и вылезла из машины.
Утро было яркое, солнечное. Роса блестела на траве, стрекозы носились над водой, и ничто не напоминало о ночном кошмаре. Наташа даже на секунду усомнилась: а было ли? Может, приснилось? Но руки под кофтой ныли, и под ногтями всё ещё чувствовалась противная земляная кашица.
Игорь уже возился у воды, сворачивая удочки. Наташа подошла к остаткам костра, начала молча собирать вещи в пакеты. Движения были автоматическими, мысли где-то далеко. Она то и дело поглядывала на воду, на то место, где вчера сидела, и каждый раз по спине пробегал холодок.
И вдруг Игорь громко выругался:
— Что за черт!
Наташа подняла голову и увидела, как муж стоит по колено в воде и дёргает удочку, которая за что-то зацепилась.
— Зацепился, что ли? — крикнула она.
— Да не пойму, — ответил Игорь, дёргая сильнее. — Леска натянулась, как струна. То ли коряга, то ли коряга какая-то.
Он дёрнул ещё раз, но удочка не поддавалась.
— Наташ, иди сюда, помоги!
Она подошла к нему, зашла в воду по щиколотку. Вода была холодная, но не ледяная, утренняя. Они вдвоём взялись за удочку и дёрнули что было сил.
Что-то под водой поддалось, и они вытащили снасть на берег.
На крючке, запутавшись в леске, болтался какой-то предмет. Сначала Наташа не поняла, что это. Что-то круглое, пёстрое, облепленное тиной и мелкими водорослями.
Игорь нагнулся, отцепил добычу от крючка и поднёс к глазам.
— Ни фига себе, — протянул он. — Вот это улов.
Это была детская погремушка. Пластмассовая, когда-то яркая, а сейчас потускневшая от долгого лежания в воде. Шарик с ручкой, внутри что-то гремело, если потрясти. Погремушка была старая, видно, что пролежала на дне не один месяц. Кое-где налипшая грязь, краска местами облупилась, но форма сохранилась.
Игорь рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, заливисто.
— Ну надо же! — хохотал он. — Всю ночь просидел, ни одной рыбешки, а на утро — пожалуйста, улов! Детская игрушка! Вот это рыбалка, я понимаю!
Он повертел погремушку в руках, потряс её, послушал, как внутри гремит пластмассовая горошина.
— Наверное, люди отдыхали с детьми, — сказал он, отсмеявшись. — Ребёнок в воду кинул, она и утонула. А мы её выловили. На память, что ли, оставить?
Он протянул погремушку Наташе.
— На, держи. Будешь внукам рассказывать, как дед на рыбалке игрушки ловил.
Наташа взяла погремушку. Руки у неё дрожали. Она смотрела на этот пёстрый пластмассовый шарик и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Она вспомнила всё. Свой браслетик из бисера, который кинула в воду. Свою просьбу. Ту хватку на ногах. Ту жуть, что тащила её на дно. А теперь эта погремушка. На крючке. Будто ответ. Будто знак.
— Наташ? — голос Игоря донёсся будто издалека. — Ты чего? Побледнела вся. Тебе плохо?
Она с трудом сглотнула, заставила себя улыбнуться.
— Всё хорошо, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. — Просто голова разболелась. Погремушку?.. Да, возьму. На память о рыбалке.
Она сунула игрушку в карман куртки, не глядя на неё. Пальцы коснулись мокрого холодного пластика, и её передёрнуло.
Игорь покачал головой, но ничего не сказал. Пошёл дособирать удочки, насвистывая что-то весёлое.
Наташа стояла на берегу, смотрела на воду. Вода была спокойная, зеркальная, отражала голубое небо. И ничто, совсем ничто не выдавало того, что прячется в глубине.
— Спасибо, — прошептала она едва слышно, сама не зная, кому и зачем говорит это слово.
Или не спасибо. Или прости. Она и сама не понимала.
Сборы прошли быстро. Игорь был молчалив и хмур — всё-таки уехать без единой рыбки было обидно. Наташа тоже молчала. Она думала о прошедшей ночи, о браслетике, о погремушке в кармане. Мысли путались, не складывались в стройную картину.
Домой ехали в тишине. Только шум мотора и шелест шин по асфальту. Игорь изредка поглядывал на жену, но вопросов не задавал. Наташа смотрела в окно на пролетающие мимо поля и перелески и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то странное. То ли страх, то ли надежда. То ли и то, и другое вместе.
Дома она первым делом пошла в ванную. Долго стояла под горячим душем, тёрла руки щёткой, пока кожа не покраснела, пока из-под ногтей не исчезли последние следы той ночной грязи. Потом вышла, закуталась в халат и села на кровать.
Из кармана куртки, брошенной на стул, выглядывала погремушка. Наташа встала, взяла её, поднесла к глазам.
Обычная детская игрушка. Пластмассовая, дешёвая, старая. Такие на рынках по сто рублей продают. Но от неё веяло холодом. Буквально — пластик был холодным, хотя она уже давно лежала в тепле.
Наташа положила погремушку на полку в шкафу, задвинула подальше, за коробки с бельём. Чтобы не видеть. Чтобы не напоминала.
Игорю она ничего не рассказала. Ни про ночь, ни про браслет, ни про свои страхи. Как расскажешь такое? Что жена твоя в полночь русалкам браслеты кидает, а потом её топить пытаются? Он бы решил, что она с ума сошла. Или что пиво было некачественное. Врача бы вызвал, наверное.
Нет, пусть всё останется в той ночи. Забудется, сотрётся, станет страшным сном.
Так Наташа думала. Но погремушка на полке в шкафу лежала и ждала своего часа. А в животе у Наташи, сама того не ведая, уже начиналась новая жизнь — та, которую она выпросила у ночной реки ценой маленького браслетика из бисера и собственного страха.
Прошло две недели. Две недели обычной жизни, работы, домашних хлопот, вечерних разговоров с Игорем. И две недели попыток забыть ту ночь на реке.
Наташа старалась. Честно старалась выкинуть из головы всё, что случилось. Убеждала себя, что это был просто кошмар, странный сон, вызванный усталостью, выпитым пивом и долгими мыслями о детях. Ну подумаешь, показалось спросонья. Ну зацепилась нога за корягу, ну испугалась, ну примерещилось всякое. С кем не бывает.
Она даже почти поверила в это.
Погремушка так и лежала на полке в шкафу, задвинутая подальше, за стопки постельного белья. Наташа старалась не открывать ту дверцу, не смотреть в ту сторону. Иногда, правда, ночью, когда Игорь уже спал, ей казалось, что из шкафа доносится тихий звук. Будто кто-то трясёт погремушкой — едва слышно, осторожно, словно проверяя, слышит ли она. Но стоило прислушаться — и звук исчезал. Наташа списывала это на скрипы старого дома, на мышей, на собственную мнительность.
Всё шло своим чередом. Игорь пропадал на работе, Наташа возилась по дому, по вечерам смотрели телевизор, по выходным ездили в гипермаркет за продуктами. Жизнь текла спокойно и ровно. И только одно обстоятельство начало понемногу её тревожить.
Она стала быстро уставать. Просыпалась утром — а сил нет, будто и не спала вовсе. Кофе не бодрил, привычные дела валились из рук. Наташа думала — может, весна так действует, авитаминоз. Купила витамины, пила их исправно, но легче не становилось.
Потом добавилась тошнота. Сначала лёгкая, по утрам, которую легко было списать на некачественный ужин. Но тошнота не проходила, возвращалась каждое утро, становилась сильнее. Наташа пересмотрела свой рацион, исключила всё жирное и жареное, пила травяные чаи. Бесполезно.
В тот день она проснулась затемно. За окном ещё было серо, только начинало светать. Игорь спал, повернувшись на бок, ровно дышал. А Наташу подбросило с кровати резким позывом тошноты. Она вскочила, зажала рот ладонью и побежала в ванную.
Её выворачивало долго и мучительно. Желудок сокращался спазмами, из глаз текли слёзы, в горле горело. Когда всё наконец закончилось, она обессиленно сползла на пол, привалилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.
И вдруг её будто током ударило.
Она открыла глаза, уставилась в одну точку перед собой. Мысли заметались, сталкиваясь и перебивая друг друга.
Тошнота по утрам. Усталость. Слабость. Задержка...
Она машинально приложила руку к низу живота. И поняла, что задержка действительно есть. Неделя, а может, больше. Она не следила за циклом последнее время, столько всего было, столько переживаний.
— Не может быть, — прошептала она одними губами. — Этого не может быть.
Восемь лет. Восемь лет попыток, обследований, лечения, надежд и разочарований. Восемь лет, которые научили её не ждать чуда, не верить в случайность, не надеяться на авось. Восемь лет, после которых они с Игорем решили отпустить ситуацию и думать об усыновлении.
И теперь — это?
Наташа дрожащими руками открыла шкафчик под раковиной. Там, в глубине, за старыми кремами и забытыми тюбиками, лежала коробочка с тестами на беременность. Куплена давно, когда надежда ещё жила, когда она каждый месяц делала тесты и каждый месяц смотрела на одну полоску. Потом перестала покупать, перестала делать. А коробка осталась, неиспользованная, почти полная.
Она достала один тест, распечатала, сделала всё, как положено. Руки тряслись так, что пришлось два раза начинать заново.
Потом села на край ванны и уставилась на маленькое окошечко.
Секунды тянулись бесконечно долго. Наташа считала про себя: раз, два, три, четыре... Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать. Она сжимала тест в пальцах и боялась посмотреть на результат.
Когда прошло положенное время, она зажмурилась, глубоко вздохнула и открыла глаза.
Две полоски.
Яркие, чёткие, не оставляющие сомнений.
Наташа замерла. Она смотрела на эти две полоски и не верила своим глазам. Подумала, что тест старый, испорченный, показывает неправильно. Достала из коробки второй, сделала снова. Снова две полоски.
Третий. Четвёртый. Пятый.
Все с одинаковым результатом.
Она сидела на полу в ванной, окружённая использованными тестами, и слёзы текли по её лицу. Но это были не те слёзы, что душили её по ночам все эти годы. Другие слёзы. Солёные, горячие, счастливые.
— Не может быть, — повторяла она шёпотом. — Господи, спасибо тебе. Не может быть.
И в этот момент в памяти всплыла та ночь. Чёрная вода, холод, хватка на ногах, удушье, страх. И её шёпот: «Я хочу ребёнка».
Всплыла погремушка, которую Игорь вытащил из воды. Погремушка, которая теперь лежала в шкафу.
Наташа замерла, прижав руки к животу. Холод пробежал по спине, смешиваясь с жаром счастья.
Это оно? Ответ? Исполнение желания? Или просто совпадение, случайность, подарок судьбы после долгих лет ожидания?
Она не знала. И, наверное, никогда не узнает.
В дверь ванной постучали.
— Наташ? Ты там жива? — голос Игоря был сонным и встревоженным. — Я проснулся, тебя нет. Слышал, как тебя тошнило. Заболела?
Наташа посмотрела на дверь, потом на тесты в руках. Встала, вытерла слёзы, поправила халат. Открыла дверь.
Игорь стоял на пороге, взлохмаченный, в трусах и майке, с испуганным лицом.
— Ты чего? — спросил он, разглядывая её заплаканное лицо. — Что случилось?
Наташа посмотрела на него, на своего мужа, с которым они столько лет делили и радости, и горе. Который поддерживал её, когда она рыдала после очередного неудачного обследования. Который сказал тогда: «Давай возьмём ребёнка из детдома, какая разница, чья кровь?» Который носил её на руках и любил так, как она и мечтать не могла.
Она протянула ему тесты.
Игорь взял их, поднёс к глазам. Сначала не понял, смотрел тупо на пластмассовые полоски. А потом до него дошло.
— Это чего? — спросил он хрипло. — Наташ, это чего?
— Две полоски, — ответила она тихо. — Игорь, у нас будет ребёнок.
Он смотрел на неё, на тесты, снова на неё. Лицо его менялось, проходило все стадии: неверие, удивление, надежда, и наконец — огромная, ослепительная радость.
— Ты серьёзно? — голос его сорвался. — Наташка, ты серьёзно?
Она кивнула, и слёзы снова потекли по щекам.
Игорь рванул к ней, схватил в охапку, прижал так сильно, что кости хрустнули. Зарылся лицом в её волосы, и она почувствовала, что он тоже плачет. Её сильный, надёжный, всегда спокойный Игорь стоял и плакал, прижимая её к себе.
— Спасибо, — бормотал он. — Спасибо тебе, родная. Спасибо.
Они стояли так долго, обнявшись, посреди маленькой ванной, заваленной использованными тестами. А потом Наташа отстранилась, посмотрела на него и сказала:
— Игорь, помнишь ту рыбалку? Когда ты погремушку из воды вытащил?
Он улыбнулся сквозь слёзы.
— Помню. Улов ещё тот был. А что?
— Ничего, — ответила Наташа тихо. — Просто... наверное, это был знак.
Игорь не понял, но переспрашивать не стал. Он снова прижал её к себе и прошептал:
— Пойдём в постель. Тебе нельзя стоять. И вообще, ты теперь у меня особый режим. Никаких тяжестей, никаких нервов, только отдых и питание. Я тебя сам буду кормить, поняла?
Наташа улыбнулась и позволила увести себя в спальню.
Но перед тем как выйти из ванной, она обернулась и посмотрела на открытую дверцу шкафа в спальне. Там, в глубине, за стопками белья, лежала та самая погремушка.
Или она просто хочет верить, что это знак? Или действительно та ночь на реке изменила всё?
Она не знала ответа. И уже не была уверена, что хочет его знать.
Главное, что внутри неё теперь росла новая жизнь. Та, которую она ждала восемь долгих лет. А остальное... остальное пусть остаётся в той ночи, в чёрной воде, в тишине.
Или не остаётся.
Когда они с Игорем уже лежали в постели, обнявшись, и за окном начинался новый день, Наташе вдруг почудился тихий плеск. Будто кто-то коснулся воды совсем рядом, под окном. Хотя до ближайшей реки было далеко, километров пять.
Она замерла, прислушалась. Но звук не повторился. Только птицы запели за окном, встречая рассвет.
— Ты чего? — спросил Игорь сонно.
— Ничего, — ответила Наташа. — Всё хорошо.
И закрыла глаза.
Восемь месяцев пролетели как один день. Наташа потом часто вспоминала это время и удивлялась, как много счастья может поместиться в такой маленький отрезок жизни.
Игорь сходил с ума. По-настоящему, по-мужски, трогательно и нелепо. Он не давал ей поднять ничего тяжелее сумки с продуктами, каждое утро перед работой готовил завтрак, хотя до этого максимум яичницу умел жарить. По вечерам прижимался ухом к её животу и разговаривал с ребёнком. Рассказывал ему про рыбалку, про то, как они вместе будут ездить на природу, как он научит его или её удочки закидывать.
— А если девочка? — смеялась Наташа.
— И девочку научу, — серьёзно отвечал Игорь. — Девочки тоже рыбачить должны уметь. В жизни всё пригодится.
Наташины подруги ахали и удивлялись. После восьми лет бесплодия — и такая внезапная беременность. Кто-то говорил про чудо, кто-то про современную медицину, кто-то просто радовался за подругу. И только сама Наташа знала, что всё было не так просто.
Она никому не рассказывала про ту ночь на реке. Ни подругам, ни маме, ни даже Игорю. Эта тайна лежала в ней тяжёлым грузом, но делиться ею было нельзя. Кто поверит? Кто не покрутит пальцем у виска?
Иногда, поздними вечерами, когда Игорь уже засыпал, Наташа вставала, подходила к шкафу и доставала ту самую погремушку. Она лежала на том же месте, где Наташа её оставила восемь месяцев назад. Сухая, чистая, обычная детская игрушка. Ничего особенного.
Но Наташа брала её в руки, гладила пальцами выцветший пластик и думала. Думала о той ночи, о холодной воде, о том, что схватило её за ноги и тащило на дно. Думала о своём браслетике из бисера, который так и остался лежать где-то в тине на дне реки. И о том, что получила взамен.
Она носила ребёнка легко. Врачи говорили, что беременность протекает идеально, что все показатели в норме, что можно только радоваться. Наташа радовалась. Но иногда по ночам ей снилась вода. Чёрная, глубокая, спокойная. Она стояла на берегу, смотрела в эту воду и знала, что оттуда на неё кто-то смотрит в ответ.
Она просыпалась в холодном поту, прижимала руки к животу и ждала, пока успокоится сердце. Ребёнок внутри шевелился, толкался, давал знать, что с ним всё хорошо. И Наташа успокаивалась.
Роды начались неожиданно, на две недели раньше срока. Ночью, когда за окном лил дождь и ветер раскачивал деревья. Игорь заметался, вызывая скорую, собирая сумки, на ходу надевая куртку не на ту ногу.
— Ты как? — спрашивал он каждые пять минут. — Держишься? Больно? Потерпи, сейчас приедут.
Наташа держалась. Ей действительно было больно, но где-то глубоко внутри, под слоем этой боли, жило спокойствие. Она знала, что всё будет хорошо. Просто знала — и всё.
В родзале она почему-то вспомнила бабушку. Её голос, её сказки. И ту фразу: «Русалки, они не злые, если к ним с добром». Наташа зажмурилась, когда схватка накрыла особенно сильно, и прошептала:
— Спасибо.
Кому она сказала это — Богу, судьбе или той, что живёт в чёрной воде, — она и сама не знала.
Девочка родилась утром, когда дождь закончился и в окно заглянуло солнце. Она закричала громко, требовательно, сразу заявляя о своих правах на этот мир. Акушерка положила её Наташе на грудь, и Наташа заплакала. Восемь лет ожидания, восемь лет боли и надежды — всё это закончилось здесь и сейчас, в этом маленьком тёплом комочке, который сопел и чмокал губками.
Игорь заглянул в палату через час. Он был бледный, взлохмаченный, счастливый до безумия. Смотрел на дочку и не мог насмотреться. Пытался взять на руки и боялся пошевелиться. Стоял рядом с кроватью, глупо улыбался и вытирал слёзы, которые предательски текли по щекам.
— Наташка, — сказал он тихо. — Спасибо тебе. За всё спасибо.
Дома всё закрутилось. Пелёнки, распашонки, бессонные ночи, первые улыбки, первые звуки. Наташа почти забыла о той странной ночи на реке. Почти.
Девочку назвали Верой. Просто потому, что это имя красивое и потому что Наташе казалось правильным дать дочке такое имя. Вера — в чудо, в судьбу, в то, что всё будет хорошо.
Вера росла крепкой и спокойной. Редко плакала, много спала, улыбалась во сне. Наташа смотрела на неё и не могла нарадоваться. Каждый день, каждую минуту она благодарила за это счастье.
Погремушка так и лежала в шкафу. Наташа думала, что когда-нибудь достанет её, покажет дочке. Но всё никак не решалась. Что-то останавливало.
А потом случилось то, что заставило её вспомнить всё.
Был обычный вечер. Игорь задерживался на работе, Наташа уложила Веру спать и сидела на кухне, пила чай. За окном темнело, начинал накрапывать дождь. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы в прихожей.
И вдруг она услышала звук.
Тихий, едва уловимый. Будто кто-то трясёт погремушкой. Совсем рядом.
Наташа замерла, прислушалась. Звук повторился. Он шёл из спальни. Из той комнаты, где спала Вера.
Сердце ухнуло вниз. Наташа вскочила, чуть не опрокинув чашку, и бросилась в спальню.
Вера спала в своей кроватке. Спала крепко, ровно дыша, раскинув ручки в стороны. В комнате было тихо. Никакого звука.
Наташа выдохнула, прижала руку к груди, где бешено колотилось сердце. Привиделось. Нервы. Недосып.
Она уже хотела выйти, но взгляд упал на шкаф. Дверца была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на палец. Наташа точно помнила, что закрывала её утром. Всегда закрывала, чтобы Вера, когда подрастёт, не залезла случайно.
Она подошла, открыла дверцу. Заглянула внутрь. Всё лежало на своих местах. Стопки белья, коробки, одеяла. И погремушка.
Она лежала не там, где Наташа её оставляла. Раньше она была задвинута в самый угол, под коробку с зимними шапками. Сейчас она лежала сверху, на стопке детских пелёнок, будто кто-то специально положил её так, чтобы было видно.
Наташа смотрела на погремушку и чувствовала, как холодок бежит по спине. Она протянула руку, взяла игрушку. Пластик был тёплым. Не холодным, как обычно, а тёплым, будто её только что держали в руках.
— Вера? — тихо позвала Наташа.
Девочка спала. Не шевелилась, не просыпалась.
Наташа зажмурилась, сжала погремушку в кулаке. Мысли путались, не хотели складываться в стройную картину. Она не знала, что думать. Не знала, верить ли своим глазам. Не знала, что это — знак, предупреждение или просто игра воображения.
Она открыла глаза и посмотрела на дочку. Вера спала. Спокойно, безмятежно, как спят только счастливые дети.
Наташа подошла к кроватке, поправила одеяльце, коснулась пальцами мягкой щёчки. Девочка во сне улыбнулась, чмокнула губками и засопала дальше.
— Кто бы ты ни была, — прошептала Наташа, обращаясь неизвестно к кому. — Спасибо тебе. Или прости. Я не знаю. Но это мой ребёнок. Моя дочь. И я никому её не отдам.
Тишина была ей ответом. Только дождь шумел за окном да ветер качал ветки старого клёна.
Наташа положила погремушку на подоконник, рядом с кроваткой. Пусть лежит здесь. Пусть будет. Если это дар — она примет его с благодарностью. Если это напоминание — она запомнит. Если это плата за что-то — она готова платить.
Вера во сне вздохнула глубоко и перевернулась на другой бок.
Наташа села в кресло рядом с кроваткой и долго сидела так, глядя на спящую дочь. За окном шумел дождь, в комнате было тепло и тихо. И в этой тишине ей вдруг показалось, что где-то далеко, за многие километры отсюда, на тёмной речной глади, кто-то тоже смотрит в ночное небо и улыбается. Улыбается, потому что знает: её дар принят, её жертва не напрасна, её тайна останется с ней навсегда.
А может, не показалось. Может, так оно и было.
Наташа так и не узнала правды. Да и не хотела знать. Главное, что Вера росла. Главное, что Игорь был счастлив. Главное, что их семья наконец стала полной.
А всё остальное... Остальное пусть остаётся в той ночи. В чёрной воде, в лунном свете, в тихом плеске волн. Там, где живут те, кого мы не видим, но кто иногда слышит наши самые сокровенные желания.
И если однажды маленькая Вера спросит, откуда взялась та старая погремушка на подоконнике, Наташа просто улыбнётся и скажет:
— Это подарок. От той, кто очень ждала твоего появления на свет.
Вера, наверное, не поймёт. Вырастет и забудет этот разговор. Но погремушка останется. Будет лежать на своём месте, напоминая Наташе о той ночи, когда она чуть не утонула, но вместо этого обрела самое большое счастье в своей жизни.
А за окном всё так же будет шуметь дождь и ветер качать ветки старого клёна. И где-то далеко, на Федоровском гидроузле, вода будет плескать о берег, храня свои тайны и ожидая новых отчаянных женщин, готовых поверить в чудо.