Клавдию Тимофеевну Новгородцеву соседи по кремлёвскому дому считали женщиной тихой и даже немного чудаковатой: вдова самого Свердлова, а живёт скромнее иной машинистки, нигде не служит, из дома почти не выходит и даже громкую фамилию покойного мужа носить не пожелала.
Кое-кто полагал, что старая большевичка просто доживает свой век среди бумаг и воспоминаний. На деле же эта незаметная женщина выполняла поручение, о котором знали лишь четверо живых людей на земле, и трое из них были в Политбюро.
Но прежде чем рассказать о поручении, стоит обрисовать среду, в которой разворачивалась вся эта история.
Сталинское окружение жило по правилам, понять которые современному человеку непросто. Люди, распоряжавшиеся судьбами миллионов, не имели ничего своего в обыденном смысле слова. Квартиры казённые, дачи казённые, и даже автомобиль, на котором ездил нарком, принадлежал государству.
Мебель фабрики «Люкс», из карельской берёзы или морёного дуба (как хозяева пожелают), стояла у всех одинаковая. Светлана Аллилуева вспоминала:
«И всюду бирочки, которые указывали на принадлежность. Разбитые тарелки не выбрасывались, а складывались в мешок, для отчётности».
Раз в год из ведомства являлись хозяйственники и сверяли имущество по длинным спискам, от ложек и вилок до картин на стенах. Кому нужны деньги, если вся жизнь от рождения до последнего дня обеспечена государством?
Вот и подумайте, читатель, зачем этим людям, которых обслуживал штат поваров, комендантов и подавальщиц, понадобился тайный склад бриллиантов?
Всё дело в страхе, а вовсе не в алчности. В 1919 году, когда Деникин рвался к Туле, а Юденич подступал к Петрограду, советская власть держалась, что называется, на честном слове. В Политбюро прекрасно понимали, что если белые войдут в Москву, вождям мирового пролетариата придётся снова эмигрировать, и на этот раз с деньгами.
Золото громоздко, валюта ненадёжна, а вот горсть крупных бриллиантов умещается в кармане пальто и сохраняет цену при любом режиме. Профессиональные революционеры (а все они были именно профессионалами подполья) знали это не понаслышке, ведь до 1917 года партийная касса десятилетиями пополнялась именно так, через камни и золото, которые легко переправлялись через любые границы.
Из Государственного алмазного фонда выделили отдельный запас камней (Бажанов в мемуарах назвал его «алмазным фондом Политбюро»). Камни, по всей видимости, вынимали из ювелирных украшений, конфискованных у прежних хозяев жизни, а куда именно спрятали, не зафиксировали ни в одном документе.
Даже в «Особой папке», которая хранилась в личном сейфе секретаря Политбюро, о месте хранения фонда не было ни строчки. Об этом, по замыслу Сталина, полагалось знать только людям из Политбюро, но и ни единой живой душе больше.
Для хранения избрали Клавдию Тимофеевну Новгородцеву. Выбор, если вдуматься, был логичен. Дочь мелкого уральского купца из Верх-Исетского завода (а вовсе не партийная аристократка), гимназистка, учительница, большевичка с 1904 года, она прошла подпольные типографии, тюрьмы и Туруханскую ссылку вместе с мужем.
Партийный её псевдоним был «Ольга», и под этим именем жандармы искали её по всему Уралу, когда в 1905 году арестовали подпольщиков в Екатеринбурге.
Якова Свердлова не стало в марте 1919-го, и вдова осталась одна с двумя детьми в кремлёвской квартире. Формально она работала в секретариате ЦК, позже занялась детскими учебниками в Наркомпросе, но эти должности были тихими и малозаметными (что, собственно, и требовалось).
Она даже фамилию Свердлова не носила, оставаясь под девичьей, а ведь имя покойного председателя ВЦИК открывало любые двери. Воспоминания Бажанова объясняют эту странность просто. Хранительница фонда не должна была привлекать ни малейшего внимания.
А теперь, читатель, перенесёмся в приёмную Народного комиссариата финансов.
Нарком Николай Павлович Брюханов, бывший продовольственник, человек неглупый и осторожный, занимал этот пост с 1926 года. Он лично знал Свердлова ещё по нелегальной работе на Урале и был одним из немногих, кому партия доверяла финансовую кухню.
Борис Бажанов, молодой и до крайности любопытный сотрудник (в прошлом секретарь Политбюро, а ныне редактор «Финансовой газеты» при Наркомфине), одним утром собирался войти в кабинет наркома. Дверь была приоткрыта, секретарь отсутствовал, и Бажанов отчётливо услышал, как нарком снимает трубку кремлёвского автомата, той самой «вертушки», которой пользовалась только верхушка и которая считалась абсолютно защищённой от подслушивания.
Бажанов замер на пороге, потому что собеседником Брюханова оказался Сталин.
— Несколько миллионов, - произнёс Брюханов, слегка понизив голос. - Но точную стоимость определить трудно. Слишком много переменных факторов.
Бажанов, прижавшийся к дверному косяку, не дышал. Речь шла о секретном фонде драгоценностей (о котором он заочно «имел дело» ещё в бытность секретарём Политбюро, когда натолкнулся в архивах на следы решений о выделении камней).
Сталин, судя по паузам, требовал более точной оценки, но Брюханов стоял на своём и объяснял, что камни рассчитаны на реализацию за границей, при обстоятельствах, которых сейчас предвидеть невозможно, и нескольких миллионов для ориентира вполне достаточно.
А потом нарком позволил себе пошутить. Бажанов передаёт его слова так:
«Как это вы смело выразились, "в случае утраты власти!" Услышь это Лев Давыдович, он бы вас тут же обвинил в неверии в возможность победы социализма в одной стране!»
Сталин шуток не любил (тем более с упоминанием Троцкого) и мгновенно перевёл разговор на необходимость строжайшей секретности. Брюханов заторопился:
«Конечно, конечно, я отлично всё понимаю. Это просто временная предосторожность на случай войны. И это делается анонимно, у нас даже ничего не зафиксировано на бумаге!»
Нарком подтвердил, что лучшего места для хранения, чем квартира Клавдии Тимофеевны, не найти, и положил трубку. Бажанов тихо отступил в коридор.
Я полагаю, что в тот момент двадцатисемилетний Бажанов осознал масштаб подслушанного. Он оказался единственным непосвящённым человеком, который знал о фонде всё, от места хранения до приблизительной стоимости.
При Сталине за куда меньшие тайны людей не щадили. Через полтора года Бажанов бежал из Советского Союза через иранскую границу и рассказал обо всём англичанам, а затем и читателям своих парижских мемуаров.
Но ещё раньше, Бажанов получил косвенное подтверждение из совершенно неожиданного источника. К нему как-то заглянул Герман Свердлов, сводный брат покойного Якова (сын от второго брака отца), и между прочим рассказал занятную историю.
Андрей, пятнадцатилетний сын Клавдии Тимофеевны и Якова Свердлова, давно обратил внимание, что один ящик в письменном столе матери всегда заперт на ключ. Однажды мальчик спросил, что там хранится.
— Не трогай, это не твоё дело! - оборвала мать, и глаза у неё стали такими, что мальчик отступил.
Андрей, упрямый по-мальчишечьи, улучил момент, когда Клавдия Тимофеевна забыла ключи в комнате, и открыл ящик. Внутри лежала целая куча камней, подозрительно похожих на крупные бриллианты. Мальчик закрыл ящик и положил ключи на место.
— Какие-то стекляшки, - объяснил Герман Бажанову, пожимая плечами. - Яков Свердлов стяжателем никогда не был, откуда у матери настоящие бриллианты?
Бажанов кивнул и согласился, мол, конечно, фальшивые. Но про себя уже связал все нити. Куча «фальшивых» бриллиантов в запертом ящике стола незаметной вдовы, живущей в Кремле, и секретный фонд Политбюро, место хранения которого не знал даже секретарь с доступом к «Особой папке», сложились для него в одну картину.
Вот ведь какая штука, читатель, мальчик, принявший алмазы за стекляшки, вырос в человека, чьё имя впоследствии произносили шёпотом совсем по другому поводу.
Андрей Яковлевич Свердлов стал следователем НКВД, полковником госбезопасности и прославился (если это слово тут уместно) тем, что вёл допросы бывших друзей детства, кремлёвских мальчиков и девочек, с которыми когда-то играл в одном дворе.
Когда арестованная Ханна Ганецкая, дочь старого большевика, увидела в кабинете следователя знакомое лицо и бросилась к нему с криком «Адик!», в ответ получила холодный окрик.
Жена Бухарина Анна Ларина, введённая в тот же кабинет, испытала такой же шок. Бриллианты от стекляшек Андрей Свердлов отличать так и не научился, зато рано усвоил другую кремлёвскую науку, которая учила молчать, когда мать говорит «не твоё дело», и бить, когда приказывает начальство.
А что же сам Яков Михайлович, который, по словам Германа, «стяжателем никогда не был»?
В 1935 году, через шестнадцать лет после того, как Свердлова не стало, на кремлёвском складе при очередной инвентаризации обнаружили его забытый несгораемый шкаф. Ключ давно потерялся, и нарком внутренних дел Ягода (приходившийся, к слову, родственником семье Свердловых через брак с племянницей Якова) распорядился вызвать специалистов для вскрытия.
Содержимое изрядно поразило всех. Записка Ягоды на имя Сталина от 27 июля 1935 года сохранилась, и чтение её вызывает оторопь: золотые монеты царской чеканки на сумму 108 525 рублей, 705 ювелирных изделий с драгоценными камнями, семь чистых бланков паспортов и семь заполненных (на имя самого Свердлова, на имя некой княгини Барятинской, Кленочкина, Ползикова и других неизвестных лиц), а вдобавок кредитные царские билеты на 750 тысяч рублей и отдельно немецкий паспорт на имя Сталь Елены.
Целый чемодан для побега, запакованный пуританином революции.
Куда делось всё это добро после вскрытия, пока неизвестно (записка Ягоды обнаружилась в бывшем архиве Политбюро лишь в 1994 году).
Что сделал Сталин, прочитав её в тридцать пятом, можно только гадать, но ни Брюханов, ни Ягода, ни большинство тех, кто стоял рядом, до конца тридцатых не дожили.
Брюханов был приговорён к высшей мере в сентябре 1938-го, Ягода несколькими месяцами раньше. Бажанов к тому времени десять лет как сидел в Париже и писал мемуары.
А Клавдия Тимофеевна Новгородцева, тихая хранительница алмазного секрета, пережила мужа, наркомов и войну, пережила самого Сталина и тихо ушла из жизни в Москве в 1960 году, восьмидесяти четырёх лет от роду, так ни разу и не проговорившись.
Мне остаётся добавить одну деталь, которая, на мой взгляд, стоит всей этой истории.
Когда в 1935 году вскрыли сейф Свердлова и нашли в нём 705 золотых изделий и паспорта на чужие имена, Клавдия Тимофеевна была жива и здорова, жила всё в той же кремлёвской квартире, и в ящике её стола по-прежнему лежали камни, которые Андрей по-детски считал бижутерией.
Её никто не тронул, не допросил и не арестовал, видно, камни ей доверяли больше, чем генералам доверяли дивизии.