Я пирог доставала из духовки, когда они вошли.
Тёплый ещё, с яблоками, пахнет корицей. Сын просил испечь, говорит, она любит домашнее. Ну как не испечь. Три года одна живу, редко когда гости, только по праздникам. А тут — знакомство.
В прихожей разуваются, я руки вытираю, поправляю фартук. Волнуюсь, как девчонка.
— Мам, знакомься, это Алина, — говорит сын.
Стоит рядом с ней, улыбается во весь рот. Счастливый. Я такого его давно не видела. Лет, наверное, десять, ещё до армии.
Смотрю на неё. Худенькая, светлые волосы забраны в хвост, глаза серые, большие. Скромная, не красится почти. Руки в кулачки сжала, тоже волнуется.
— Здравствуйте, — говорит тихо.
— Проходите, — говорю. — Сейчас чай пить будем.
За стол сели. Я разливаю чай, пододвигаю варенье, пирог режу. Сын рассказывает, как они познакомились, как она учится, где работает. Всё хорошо, всё гладко. Девушка приличная, не какая-нибудь.
Я улыбаюсь, киваю.
А потом спрашиваю просто так, чтобы поддержать разговор:
— Алина, а твои откуда родом? Из наших мест?
Она чай пьёт, аккуратно так, из кружки не стучит. Поднимает глаза.
— Мы из района, — говорит. — Соседний город, сто километров всего. Папа там всю жизнь проработал, на заводе.
— А фамилия у вас какая? — спрашиваю. — Может, родственников общих найдём?
Она улыбается.
— Прокофьева я. Алина Прокофьева.
И тут у меня ложка из рук выпала. Прямо в блюдце, с таким звоном, что сын вздрогнул.
— Мам, ты чего?
А я смотрю на неё и вижу не её.
Вижу другую женщину. Тоже молодую, тоже красивую. С такими же серыми глазами. Которая стояла на коленях в этом самом коридоре тридцать пять лет назад.
Соседка наша, тётя Тоня. Прокофьева.
— Мам, тебе плохо? — сын встал, руку на плечо положил.
— Всё хорошо, — говорю. — Поперхнулась просто.
А сама смотрю на Алину. На её руки. Тонкие пальцы, длинные. Такие же были у её бабки. Которая моего мужа из семьи уводила.
Вы не думайте, я не злая. Я простить умею. Но есть вещи, которые в сердце занозой сидят. Годами сидят, не выходят.
Тридцать пять лет назад мой муж, Сережа, сказал мне: «Я ухожу». Просто собрал вещи и ушёл к соседке, к тёте Тоне. У неё муж тогда спился, она одна с двумя детьми осталась, и мой, видите ли, решил стать «благородным рыцарем». Спасением заняться.
Я осталась с семилетним сыном. С его сыном. С моим Вадиком.
А Сережа ушёл. И даже не смотрел в нашу сторону. Вадику алименты платил, как чужим платят, по минимуму. И всё. Новая семья у него началась. Он с тётей Тоней ещё двадцать лет прожил, пока не умер. Я на похороны не пошла. Не смогла.
Вадик вырос без отца. Конечно, вырос. Я его подняла, выучила, в люди вывела. Он у меня хороший, добрый. Не пьёт, не курит, семью любит. Только вот отца всё равно не хватало. Я же видела. По ночам, когда думал, что я не слышу, в подушку плакал, когда маленький был.
А теперь этот мальчик, мой Вадик, стоит счастливый рядом с внучкой той самой женщины, которая его детство украла.
— Алина, — говорю я, и голос почему-то хриплый. — А твоя бабушка, случаем, не Антонина?
Она удивлённо смотрит.
— Да. Антонина Петровна. Вы её знали?
Я молчу. Сын переводит взгляд с меня на неё и обратно. Он ничего не знает. Я ему не рассказывала. Зачем? Чтобы ненависть в душе растить? Я молчала все эти годы.
— Знала, — говорю тихо. — В соседнем доме жили. Давно очень.
— Она умерла, — вздыхает Алина. — Десять лет назад. Я её плохо помню, маленькая была.
Умерла. Тётя Тоня умерла. А грех её живой остался. Внучка её сейчас за одним столом со мной сидит. И сын мой на неё смотрит так, как на меня когда-то его отец смотрел.
Я встаю, извиняюсь, иду на кухню. Руки трясутся. Берусь за край стола, смотрю в окно. За окном темно, только фонари горят.
Слышу шаги за спиной. Сын.
— Мам, объясни. Что случилось?
Поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. У него глаза отцовские. Такие же карие, с искорками.
— Ничего, сынок, — говорю. — Просто фамилию знакомую услышала.
— Мам, не ври. Я же вижу.
Садимся на табуретки. Я молчу долго. Потом начинаю говорить. Всё рассказываю. Как отец уходил, как я одна осталась, как он новую семью завёл, как Вадик ночами плакал.
Он слушает. Не перебивает.
— И что мне теперь делать? — спрашивает тихо. — Я её люблю.
— А она знает? — спрашиваю.
— Откуда? Мы же молодые совсем. Она тогда ещё не родилась, когда всё это было.
Сидим молчим. Время тянется медленно. Слышно, как Алина в комнате телевизор включила, голоса какие-то.
— Мам, я не могу её бросить из-за того, что её бабка когда-то сделала. Это неправильно.
— Знаю, — говорю. — Знаю, сынок.
— И ты не имеешь права мне запрещать.
— Знаю, — повторяю. — Не имею.
Он смотрит на меня, ждёт. А я думаю. Думаю о том, что жизнь, она злая штука. И справедливости в ней нет. Искупать чужие грехи — самое неблагодарное дело. Особенно если те, кто их совершил, уже умерли.
— Веди её сюда, — говорю. — Чай пить будем.
Он уходит. Я поправляю фартук, убираю выпавшую ложку. Включаю воду, мою руки. Долго, тщательно, с мылом. Как будто могу что-то отмыть.
Возвращаются. Алина садится за стол, смотрит на меня испуганно. Чувствует, что что-то не так.
Я наливаю ей новый чай. Пододвигаю пирог.
— Ешь, дочка, — говорю. — Остынет.
Сын облегчённо выдыхает. Берёт её за руку.
А я сижу и смотрю на неё. На её серые глаза. На тонкие пальцы. На то, как она улыбается моему сыну.
И думаю: а ведь она не виновата. Совсем не виновата. И моя свекровь, которая меня не любила, тоже не виновата. И отец мой, который ушёл, когда мне пять было. Все не виноваты, а больно всем.
— Алина, — говорю. — А вы детей планируете?
Она краснеет, смущается. Сын за неё отвечает:
— Мам, ну рано ещё.
— Рано, — соглашаюсь. — Но вы подумайте. Если девочка родится, назовите... Ну, не знаю. Катей, наверное. Хорошее имя.
Почему Катей? Потому что меня так зовут. И чтобы в ней моя кровь была, а не только её.
Посидели ещё час. Потом они ушли. Я посуду помыла, села в кресло. Телевизор включила, не смотрю. Думаю.
Звонит сын через полчаса.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Ты не переживай. Всё хорошо будет.
— Знаю, — говорю. — Ты её береги. Она хорошая.
— Мам... Спасибо тебе.
Положил трубку.
Я сижу в темноте, только телевизор светится. И думаю о том, что, наверное, в этом и есть прощение. Не когда забываешь. А когда выбираешь любовь, несмотря на память.
Завтра позвоню сестре. Скажу, что у сына девушка появилась. Фамилию скажу. Она охнет, начнёт причитать. А я скажу: «Молчи. Всё хорошо. Свадьба скоро».
Потому что по-другому нельзя. Потому что если мы будем детей за грехи родителей наказывать, то род человеческий давно бы прервался.
А я хочу внуков. Пусть с серыми глазами. Пусть.
