1
Отец моего троюродного брата Максима, дядька Юра Кокойтов, был тот ещё тип! Здоровый, суровый, крепкий; руки длинные, цепкие, и дрался как зверь! Весь наш стекающийся узкими улочками к Дону городской Низ гонял по закоулкам! Особенно здорово это у него получалось, когда бывал пьяным. Пока дойдет домой, всех попавшихся по пути мужиков перелупит!
«Зверюга» - говорили про дядьку Юру на районе, порой добавляя, что в его роду то ли дед, то ли прадед был из цыган, поэтому черняв, драчлив, и этот суровый взгляд исподлобья.
С годами, его способности в драке стали ослабевать, а к пьянству совершенствовались. Грозные некогда уличные дебоши поутихли, одомашнились, и всё чаще он стал поднимать руку на свою жену, нашу тётю Асю. Осознав бесперспективность совместного проживания, она решилась встречаться с другим мужчиной дядей Славой, партийным работником подшипникового завода. И когда однажды дядька Юра куда-то уехал, дядя Слава вселился в квартиру тёти Аси и стал жить с ней. Переезжая, из прежней семьи кроме личных вещей прихватил с собой болтающего всякий домашний вздор краснохвостого попугая жако.
Чтобы разом разрешить образовавшуюся неловкость, дядя Слава на лавочке у подъезда несколько дней дожидался возвращения дядьки Юры. И когда тот, наконец, явился, после очередного запоя помятый и подавленный, дядя Слава без лишних объяснений навешал ему отменных тумаков. Не оказав толком ни сопротивления, ни защиты, дядька Юра бормоча ругательства рухнул на цветочную клумбу. Пока он неловко вставал и пытался отряхнуть свой перепачканный грязью плащ, дядя Слава поднялся в квартиру и из окна балкона вышвырнул предупредительно собранную сумку с его вещами, сказав при этом несколько нехороших слов.
Не сказать, чтобы эта процедура вышла приятной для дяди Славы, но сделал он её добросовестно: больше дядька Юра в квартиру тёти Аси не вернулся, перебравшись жить в старый домик матери на правобережье Дона у городской лодочной станции.
В моих юношеских воспоминаниях есть образ позднего дядьки Юры. Возвращаясь однажды с приятелями с рыбалки, мы повстречали его – грузно пьяного, злого. Зная, кто это, мы попытались прошмыгнуть мимо на другую сторону улицы. Но куда там! Неожиданно резко выбросив правую руку, он схватил одного из приятелей за плечо, и дернул на себя так, что тот едва не упал.
- Курить есть? – сурово спросил дядька Юра.
- Нету… - ответил я за всех. Как назло, мы на рыбалке скурили все свои сигареты.
- Бычки ищите… - удерживая приятеля за плечо, он вдруг резко толкнул его вниз; да так, что тот оказался на четвереньках.
Чтобы поддержать товарища, мы стали тоже шарить в пыли по обочинам дороги в поисках окурков. Подыскав наиболее приличный, почти в пол- сигареты, я подал его дядьке Юре.
- Спички? – оторвав кем-то обсосанный фильтр и зажав зубами то, что осталось, велел он. Я предупредительно поднес к сигарете зажженную зажигалку.
- Пошли на… - удовлетворённо затянувшись дымом, буркнул нам дядька Юра и побрел себе дальше.
Умер он от сердечного приступа в пятьдесят девять лет. Была зима, снега, стояли крепкие морозы. И прохожие мужики лишь спустя несколько дней заметили его приметенную снегом спину в рванном бушлате у борта полузатонувшей лодки.
2
С дядей Славой тётя Ася прожила гораздо более долгую жизнь, чем с дядькой Юрой - лет под сорок! Не вспомню уж, кем и где он работал, когда кончилась Партия, но жили они скромно и в меру спокойно. Тётя работала продавцом в продуктовом магазине. А когда вышли на пенсию, на городской окраине купили небольшую дачу, выращивали там уток, гусей. Был у них виноградник, огород, а в одно время даже завели несколько ульев, и угощали нас мёдом.
До конца своих дней дядя Слава оставался крепким хозяйственным мужиком. На стареньком «жигулёнке» они с тётей приезжали к нам в гости и привозили разные сельскохозяйственные гостинцы. На родственных застольях он мог опрокинуть пять-десять рюмок, густо краснел, но практически не пьянел.
Боясь потерять своё вновь созданное счастье, тётя ревновала дядю Славу к другим женщинам. Особенно к соседке из квартиры напротив бухгалтерше водоканала Александре Сергеевне. Зная эту её слабость, та подтрунивала над ней, порой приглашала дядю Славу к себе на ужин, невзирая, были ли дома тётя Ася, или её муж Николай Петрович. И вместо того, чтобы на площадке своего этажа повернуть направо, дядя Слава сворачивал налево, и проводил у Александры Сергеевны часок-другой.
Очень переживая по этому поводу, тётя Ася выспрашивала вернувшегося дядю Славу про ужин у соседки, как та готовит, и что там было.
- Да нормально готовит… - самодовольно икал раскрасневшийся после обильной пищи дядя Слава. – Поели, поболтали с её Колькой про всякое. А борщ был вообще отличный! Кусок говядины в ладонь!
Случалось, что после сообщения очень уж деликатных подробностей его гостевания в соседней квартире, тётя в истерике набрасывалась с кулаками на дядю Славу, и тот несколькими вескими ударами гасил её ревнивые волнения. После этого, напоминающая мультяшного Маугли тётя неделями не выходила на работу, дожидаясь, пока стухнут синяки под глазами.
С годами, эти её страхи превратились в навязчивые фобии. Звоня матери, она жаловалась, что, когда её нет дома, дядя Слава уже сам приглашает соседку домой, они проводят время вместе, и ужинают борщом, приготовленным тётей Асей. Более того, она стала замечать, что Александра Сергеевна ворует из её борща куски говядины, оставляя после себя в кастрюле лишь пустые щи.
И пусть бы только говядину! Вконец распустившаяся Александра Сергеевна стала прихватывать с собой и картошку из кладовой, и запасные лампочки из шкафа, и даже туалетную бумагу!
- Может быть, это тебе показалось? Ну кто ворует туалетную бумагу? – недоумевала мать.
- Я что, дура, по-твоему? – тут же срывалась на крик тётя Ася. – Не помню, сколько её оставалось, этой бумаги? Даже больше тебе скажу, она и от начатого рулона в туалете отматывает понемногу, чтобы незаметно было. Только Славкин попугай Жак всё это видит, и рассказывает потом.
- Что, прям про туалетную бумагу рассказывает? – сомневалась мать.
- Ну нет, конечно, - усмехалась тётя. – Но теперь у него каждое второе слово «дура»! И хихикает! Думаешь, почему это? Да потому, что они в моё отсутствие постоянно называют меня дурой, и хохочут!
Когда дядя Слава умер от ковида, семидесятидвухлетняя тётя и вовсе потеряла душевный покой. Писала заявления о пропажах в полицию, сменила сердечник замка входной двери, а потом и сам замок. Бесполезно всё. И мясо из приготовленных блюд, и лампочки, и туалетная бумага продолжали пропадать из её квартиры.
Решившись на откровенный разговор, тетя, так сказать, на «рождественскую встречу» пригласила к себе в гости семидесятилетнюю Александру Сергеевну. Обсудить накопившееся, простить, помириться. И та согласилась, мало задумавшись о последствиях.
Далее… тётина информация об этой встрече отличалось от сведений полицейского протокола, составленного наутро рождественской ночи.
…Позвонив матери после полуночи, тётя рассказала, что за рюмкой водки они допоздна засиделись с Александрой Сергеевной на кухне, вспомнили дядю Славу, погрустили, помирились… потом та отправилась домой, и там её зарезал муж.
- Как зарезал? – спросонья встрепенулась мать. – Зачем? Почему?
- Да я сама не пойму, почему это… - бесстрастно ответила тётя. – Может быть с Колькой поругались… но у нас в подъезде все полы и двери в кровище. Её увезла в больницу скорая. Ой, лишь бы выжила, а то мало ли чего в полиции могут подумать.
Александра Сергеевна умерла по пути в больницу, и в полиции подумали то самое «мало ли чего». Уже с раннего утра в квартире тёти проходили следственные действия. Из кухонного стола были изъяты топорик для рубки мяса, ножи, вилки, а в мойке и на полу обнаружены подтертые следы крови. Улики были очевидными, и тётя изменила показания, заявив, что сосед Николай Петрович сам пришел за женой в её квартиру, между ними вспыхнула ссора, после чего он ударил её попавшимся под руку кухонным топориком.
Тем временем, Николай Петрович написал заявление в прокуратуру, на основании которого против тёти возбудили уголовное дело.
Следственные действия затянулись на несколько месяцев, в продолжении которых тётя оставалась жить в своей квартире, оговаривала соседям Николая Петровича, упорно продолжавшего вводить следствие в заблуждение. Наконец, в отношении неё было назначена судебно-медицинская экспертиза. После проведенных в психиатрической клинике двух недель, тётю признали невменяемой, и, назначив принудительное лечение, отпустили домой.
Спустя ещё несколько месяцев, по решению суда тётю навсегда увезли в психушку.
Между этими событиями у неё оставалось много тихих дней, в продолжении которых она подолгу сидела на балконе, готовила, прибиралась в квартире, время от времени звоня матери и с печалью сообщая о новых пропажах, причастие к которым осиротевшего Николая Петровича было очевидным.
3
… В год, когда я поступил в автотранспортное училище на курс строителей-отделочников, Максим его уже закончил с профессией водителя-автокрановщика, и готовился к осеннему призыву в Армию. Был он чуть ниже меня ростом, среднего телосложения и обычной внешности, только такой же как у дядьки Юры суровый взгляд исподлобья отличал его от сверстников. В родственном общении мы практически не виделись, с матерью и отчимом он у нас в гостях не бывал.
Среди студентов наше училище называли «бурсой». Располагалось в верхней части города, неподалёку от пятиэтажки, где жили тётя Ася с сыном и дядей Славой. Между верхней и нижней частью города в то время часто случались молодёжные драки. Успех бывал переменным, но к моему поступлению низ проиграл верху несколько битв, ибо прежние герои вроде дядьки Юры поспивались и перемёрли, а новых пока не народилось. Так что у абитуриентов с низа авторитет в бурсе был невелик.
Помню, как во время осенней уборки территории возле училища к нам с приятелем подкатили старшекурсники:
- Ну что, лошки, пойдемте, работу покажем вам? – с вкрадчивой усмешкой обратился к нам один из парней, по кличке Ротатый. – Там мешки с мусором надо отнести к контейнеру.
- Бабки есть? – добавил другой. – Во, как нужны!
- Денег нет, - отвечал приятель.
- Ну-ка, выворачивайте, карманы! Быстро! – резко сменив тон, приказал Ротатый.
Жёсткий окрик со стороны находившегося неподалёку палисадника прервал наше общение:
- Ротатый! Сюда! Все втроём!
Обернувшись на парней, сидевших на лавочке палисадника, я увидел среди них Максима. Это был его окрик.
- О-о! Кокойта! Здорово! Решили наведаться в родную бурсу? – сменив тон на услужливый, отвечал Ротатый. Оставив нас с вывернутыми карманами, парни направились к палисаднику.
Поднявшись навстречу, Максим положил руку на плечо Ротатого, и, кивнув в мою сторону, проговорил, жестко и внятно:
- Слушайте все меня внимательно. Это – мой брат! Если услышу что-либо подобное, головы порасшибаю!
- Да ты чё! Макс! – виновато забормотал Ротатый. – Мы же не знали… Почему же он нам ничего не сказал?
- Ты меня знаешь, слов на ветер не бросаю! – с вкрадчивой нежностью погладив затылок, и затем резко оттолкнув в плечо гораздо более крупного чем сам Ротатого, добавил Максим. - Скажи в бурсе всем об этом!
- Конечно, Кокойта! О чем базар… - отшатнувшись от толчка, пробормотал Ротатый, и с той минуты в бурсе за мной прочно закрепилась кличка «Кокойтын брат».
Как-то спустя несколько недель, я на большой перемене заметил направляющуюся за гаражи большую толпу взволнованных учащихся и последовал за ними.
Там состоялась драка старшекурсников Моргунова и Данилова. Не помню уж, что парни не поделили, почему поссорились, но бой был яростным, интересным, так как оба тренировались в спортклубе. А дворовым рефери этого боя был Максим. И когда Моргунову удалось сбить с ног Данилова, и он стал забивать того ногами, Максим решительно вмешался: схватив Моргунова за шиворот, отбросил его далеко к забору.
«Хорош, на…» - кратко бросил он Моргунову, и тот беспрекословно подчинился; подхватив висевший на заборе свой свитер, молча побрел к учебному корпусу.
И Моргунов, и Данилов, были гораздо крупнее Максима. В зрелой жизни оба добились приличных успехов, один – полковник полиции, начальник райотдела, другой – владелец нескольких автосалонов.
Одной из сторон наше училище граничило с детским садом и спортшколой. После занятий, мы сквозь пролом в заборе частенько пробирались в детсад, обустраивались на лавочках игровых площадок, курили, шумели. Подобные гости всегда доставляют уйму неприятностей сторожам и администрации детсада, но не припомню, чтобы кто из нас тревожился по этому поводу.
К учащимся бурсы присоединялись парни из соседних пятиэтажек, спортшколы, и порой мы там образовывали большую толпу молодёжи. Максим тоже бывал среди нас.
Помню, как однажды к нашей толпе подошел возвращавшийся после тренировки живущий неподалёку Федот Топов. В его спортивной сумке, кроме прочего, было два комплекта боксерских перчаток. Возбужденный после недавнего боя, Федот стал в шутку предлагать каждому поспарринговаться с ним. Я согласился.
Наш бой поначалу был вроде шуточный, с веселым гиканьем. Изловчившись, я выбросил правую руку для нанесения главного удара в ухо соперника, но что-то пошло не так: не встретив сопротивления моя рука улетела куда-то в пустоту, а получив мощный удар слева в челюсть я на секунду ощутил чувство полета и погрузился во тьму. Через несколько мгновений очнувшись, я обнаружил себя лежащим плашмя, причем головой под лавочкой: близко перед собой увидел плохо покрашенные с изнанки её деревянные рейки.
Выбираясь из-под лавочки, я услышал окрик Максима:
- Ну что, теперь со мной давай?
- Да ну, не… с тобой, Кокойта, не буду, знаю тебя…- стушевался Федот.
- Ну почему же, давай попробуем, - вкрадчиво наступал Максим. – Всё будет честно, по правилам бокса.
- Да не… - торопливо снимая перчатки, отказывался Федот.
Максим вроде успокоился, но когда Федот уже уложил в сумку свои и мои перчатки, взвинтился снова:
- Давай всё-таки попробуем! Всего один раунд!
- Да не… я уже спешу, - бормотал Федот. – меня дома ждут.
- Подождут, - крикнул Максим, и шагнул к Федоту. Подхватив сумку, тот отскочил в сторону.
- Давай! – ринулся к нему Максим, и тот побежал.
Погнавшись за ним, Максим вскоре вернулся и молча сел на лавочку. Посидев немного, вдруг встал, и подхватив валявшийся под ногами небольшой голыш, запулил его в сторону засветившейся в ту самую минуту лампы высокого уличного фонаря. Посыпались искры, и лампа потухла.
Меткость была фирменным знаком Кокойты: мог разбить уличный фонарь даже на уровне пятого этажа! После его призыва в Армию работники городской электросети наверняка вздохнули с облегчением, а вечерами на районе стало намного светлее.
4
Толпа наших низовских, была многочисленнее верховских, но разобщена. И хотя среди нас порой звучали призывы вновь сразиться с верховскими, восстановить былое величие - время таких межрайонных боёв с сомнительной мотивацией ушло. Нарастала мощь мобильных групп, ориентированных к куда более понятным социальным и экономическим достижениям.
У Максима к тому времени уже была своя небольшая, но сплочённая толпа регулярно посещавших бойцовское отделение спортклуба – Кокойтовских. Среди молодёжи у них был завоёван значительный авторитет, и болтаясь вечерами по городу, парни представляли грозную силу.
На такой случай у власти в то время имелся хорошо смазанный механизм призыва в Армию. Разбросав по уголкам страны членов молодёжных группировок, ей до поры до времени удавалось гасить безудержно растущую там и сям опасную энергию.
Невзирая, на обилие миролюбивой рекламной тематики вроде «СССР- оплот мира!», армейской службы боялись. Идущая к тому времени восьмой год афганская война подпитывала эти страхи. Помню захлёбывающуюся слезами большую похоронную процессию призванного на армейскую службу в Афганистан студента нашей бурсы Виктора Глырина: погиб в сгоревшем топливозаправщике под Кандагаром.
Близились и армейские проводы Максима. И хотя дядя Слава через знакомых в партийной среде военкомата позаботился о призыве пасынка в приличное место, настроение Максима порой бывало депрессивным. Однажды увидев брата в одиночестве скучающим на лавочке у подъезда, мы с однокурсниками пригласили его в кино. Немного поколебавшись, Максим согласился.
В кинотеатрах города тогда шла «Забытая мелодия для флейты», и в осенней скуке мы ходили на этот фильм несколько раз. И будучи едва ли не единственными зрителями в пустующем кинозале, мы и на этот раз досмотрели фильм до конца.
- Флейта, конечно, штука прикольная, но жизнь идёт другая, - когда вышли из кинозала, назидательно проговорил нам Максим. – И вам, пацаны, надо не х… здесь страдать, а на тренировки в спортшколу записываться.
С этими словами от вдруг резко подскочил, и с разворота грохнул ногой в дверь кинозала, чуть повыше наших голов. Сорвавшись с петель, дверь отлетела в сторону.
Не оглянувшись на заохавшую за нашими спинами бабульку-билетёршу, он пошёл проч.
5
Армейские проводы Максима прошли в полном соответствии отечественному канону: рассказы подвыпивших родственников о былых временах, украдкой смахивающая слезу мать, томящиеся в ожидании своего призыва лица друзей и приятелей.
- Как же не хочется мне идти в эту Армию! – проникновенно вздохнул Максим, когда мы случайно остались одни на лавочке у подъезда. Это был единственный случай его доверчивого ко мне обращения.
Максима провожала в армию и Лариса Когот, тем летом тоже закончившая училище на курсе поварского дела. Родом она была не помню уж из какой донской станицы, а во время учебы жила в общежитии.
К тому времени их отношения с Максимом были достаточно прочными, чтобы скрепить узами брака. Так считала тётя Ася. И по её решению, в день армейских проводов состоялась и регистрация брака Максима и Ларисы: днем – ЗАГС, вечером проводы. Романтично, трогательно, и на всякий случай дополнительная страховка: в афган женатых вроде бы не призывали.
После окончания учёбы Ларисе из общежития требовалось съехать. И так как возвращаться в родную станицу ей не хотелось, тётя на период службы сына разрешила жить в своей квартире. Более того, в конторе Коопторга договорилась о приёме невестки на работу в свой продуктовый магазин, располагавшийся неподалёку от нашего училища. И на большой перемене забегая туда за сигаретами, я встречал посменно за прилавком то тётю, то Ларису. Взяв назидательный тон старшей сестры, Лариса упрекала меня в курении, и вторя Максиму, рекомендовала заниматься спортом:
- Что за руки, - брезгливо щупая меня повыше локтя, выговаривала она: - Все наши пацаны сейчас к Козлову на тренировки ходят, а ты болтаешься здесь! Максим разве не говорил тебе?
- Говорил, - отмахивался я.
Порой у их магазина я замечал старшего по возрасту парня из наших низовских Дениса Рубова, Дэна – рослого и крепкого водителя самосвала. И пока его «КАМаЗ» глухо урчал у обочины, не взирающая на пришедшие холода Лариса выбегала к Дэну порой без верхней одежды - в нелепо сидевшем на её небольшой голове высоком общепитовском кокошнике и халате. Пряча от холода свои руки в его больших ладонях, она что-то быстро ему говорила, будто оправдывалась. Потупив голову, Денис молчал. Завидев однажды меня, по обыкновению направлявшегося к магазину за сигаретами, Лариса досадливо выдернула свои ладони из его рук; пряча их в карманах халатика, и напустив на себя привычный строгий вид, велела подождать.
К тому времени я, шестнадцатилетний, мало понимал удельный вес некоторых встреч и не припоминаю по этому поводу каких-либо тревог за честь брата. Вероятнее всего, я и вовсе бы забыл про этот случай, если бы несколькими днями позже мне о нём не напомнила учившаяся с нами её подруга Оля, которую за мальчишеский вид звали Пацанкой.
- Не вздумай про ту встречу Максу в письме написать, - перехватив как-то меня в коридоре училища, набросилась на меня Пацанка.
- Какую встречу, какое письмо? – недоумевал я.
- Про встречу Дэна и Ларки, которую ты видел у магазина.
- И что с того? Что я должен был подумать? – продолжал я недоумевать.
- Что, ты и вправду такой тупой? – уже недоумевала Пацанка. – Дэн с Ларкой встречались с первого курса. Однажды поссорились, и Ларка стала невсерьёз общаться с Максом. Когда же примирились, и Ларка стала опять ходить с Дэном, Макс как-то повстречал его после свидания. В общем, поговорили… Дэн после той встречи в больнице лежал! Ты, вообще знаешь, как дерется Кокойта?
- Примерно знаю, - отвечал я ей, вспомнив про дверь в кинозале.
- Ну так вот, - вздохнула Пацанка. - Лара с тех пор встречалась уже только с Максом.
- И что же теперь? – промелькнули в моей голове быстро выдернутые ладони Ларисы из рук Дениса.
- Дэн приходил к Ларке прощаться. Любовь была. И не вздумай что-нибудь об этом ляпнуть Максу, задушу! – напоследок строго добавила Пацанка.
Прощались они долго, впоследствии я не раз видел их вместе. Но не вспомню, чтобы это как-нибудь занимало меня. Гораздо ярче помнится непроходящая озабоченность не отхватить бы, как говорили тогда, «по мордасам» от верховских после ухода Макса в Армию.
Писем я ему не написал и одного, больно уж далеко мы отстояли друг от друга в молодёжной уличной иерархии.
6
Из Армии Максим вернулся заматеревшим, тренированным. Служил в ЗГВ, в Чехословакии. Не вспомню, что рассказывал он о своей службе, но «голимым духом» с тазиком и мокрой тряпкой на ротной «взлётке» представить его было трудно, пожалуй, невозможно.
После возвращения, жили они с Ларисой в небольшой однокомнатной квартирке, выделенной Партией дяде Славе на издохе своих дней.
Погуляв с приятелями месяц, Максим по протекции матери устроился работать водителем директора областной овощебазы.
Как-то я пошел к ним в гости, выпить чаю, пообщаться. Максим с вдохновением говорил про грядущее время, где править будет только сила. А послушание лучше всего достигается с помощью хорошей п……ны. О работе своей говорил, что смысл её лишь в том, что пока нет собственной машины, служебная «Волга» - неплохой вариант, так как база разворована, а старому директору ездить уже практически некуда. Кроме прочего, он с гордостью показал мне свою коллекцию нового охотничьего оружия: парочку дробовиков-двустволок, и дорогущий по тем временам карабин Сайга, невесть за какие деньги купленный.
Лариса же сдержанно помалкивала, видимо опасаясь, что я додумаюсь ляпнуть чего-нибудь лишнего про её и Дэна.
До этого я, слава Богу, не додумался. Но среди родни вскоре действительно поползли слухи, что Максим зверски бьёт жену за неверность. Ходившая проведать её моя мать после со вздохом рассказывала, что застала её навзничь лежащую на постели сплошь в синяках:
- Лежит вся синюшная, как чугун, шелохнуться от боли не может.
Беременность Ларисы была на седьмом месяце прервана в роддоме искусственными родами. Ребёнок выжил, но из-за обширной тазовой гематомы ей была сделана гистерэктомия, и о последующих беременностях можно было забыть.
После выписки из роддома, мы с матерью решили навестить их и поздравить с рождением сына. Максима дома не оказалось, а встретившая нас Лариса тут же легла обратно в постель. На её шее и руках были заметны ещё не сошедшие ссадины и гематомы. Пока мать улюлюкала с малышом, она безучастно смотрела в потолок.
- Максим встаёт к малышу по ночам? – спросила мать.
- Он, пьяный, меня перед родами на расстрел водил, - с трудом повернувшись к стене, Лариса заплакала.