Он уехал утром в понедельник. Я еще сонная стояла в прихожей, кутаясь в его халат, который он терпеть не мог. Говорил: «Висит тут, как чучело». А я любила в нем заваривать чай, потому что он большой и теплый.
— Ты карточку взял? Деньги там, на командировочные? — спросила я, пока он шнуровал ботинки.
— Взял, взял, — буркнул он, чмокнул куда-то в висок и хлопнул дверью.
Я пошла на кухню. Налила себе вторую чашку кофе, села в кресло у окна и просто смотрела, как во дворе баба Зина с третьего этажа гоняет голубей. Обычное утро. Тишина.
Телефон зазвонил около одиннадцати. Номер незнакомый, городской, с моим кодом.
— Алло?
— Это квартира Сотниковых? — Голос женский, пожилой, с какой-то металлической хрипотцой. Как будто говорит через силу.
— Да, — говорю. — А кто это?
Она молчала секунд пять. Я даже подумала, что связь прервалась.
— Вы не кладите трубку, милая, — вдруг быстро заговорила она. — Выслушайте меня. Я знаю, что вы мне не поверите. Я бы сама не поверила. Но мне врачи сказали — две недели максимум. А может, и меньше. А я уйти не могу, пока этот грех на душе держу.
Я сначала растерялась. Думала, может, сумасшедшая какая-то из больницы сбежала.
— Вы ошиблись, наверное, — говорю. — Мы с мужем никому ничего не должны. И вообще, вы кто?
— Я — Антонина Павловна. Живу я тут, в соседнем подъезде, — голос ее дрогнул. — Седьмой этаж, квартира сто двадцать четыре.
В соседнем подъезде? Я всех своих знаю в лицо. Бабу Зину вон, деда Степана из пятому, а Антонину Павловну не припомню.
— Я не выхожу давно, — будто прочитав мои мысли, сказала она. — Инвалид я. Меня с балкона только видно. Я вас часто вижу. Как вы цветы на балконе поливаете. И мужа вашего вижу. И знаю про него такое... что вам знать надо.
В груди сразу похолодело. Знаете это чувство? Когда еще ничего не случилось, а внутри уже все оборвалось. Я кофе поставила на стол, рука дрожит.
— Что вы про него знаете? — спрашиваю, а голос сел.
— Он вам чужой человек, — говорит она жестко. — Вы за ним как за стеной, а стена та картонная. И сын у него есть. От другой женщины. И внук.
Я засмеялась. Честно. Как-то нервно, истерично.
— Да что вы несете? Мы с ним пятнадцать лет! У него до меня никого серьезного не было, он сам говорил. И детей нет, мы просто не захотели, так сложи...
— А ты позвони ему сейчас, — перебила она. — Спроси, где он. Он тебе скажет — в командировке. А он у любовницы. И не первый год.
Я сидела молча. Смотрела на свои пальцы, они побелели, так сильно я сжимала трубку.
— Зачем вы мне это говорите? — выдавила я. — Что вам за выгода?
— А нет мне выгоды, — голос у нее стал тихий, уставший. — Мне умирать скоро. А на том свете, милая, с этим грузом не пускают. Я не просто так знаю. Я знаю, потому что она... любовница эта... она дочь моя. Светка. Она мне сама всё рассказала, когда поняла, что я ухожу. Думала, мать поймет, простит. А я не могу. Грех это, чужую семью рушить. Он к ней приходит, когда у вас «работа» или «командировки». А она дура, ждет. И пацана своего маленького к нему приучила. «Дядей Сашей» зовет.
У меня в голове все перемешалось. Саша — это мой муж. Дядей Сашей его зовет какой-то мальчик. А я ему завтрак собираю в контейнеры, чтобы в поезде не голодал.
— Я не верю вам, — шепотом говорю. — Вы старая, бредите. Вам показалось.
— Ты проверь, — говорит она устало. — Спроси у него про Свету и мальчика Артема. А если не поверишь — приходи ко мне. Я тебе фотку покажу. Они на море вместе в прошлом году были. Я балконная, всё вижу. Соседями их считала, пока Светка не призналась. Сегодня вечером придешь?
Я положила трубку.
И села. Прямо на пол в коридоре. Потому что ноги отказали.
Час я так просидела, наверное. Халат его дурацкий на мне, пахнет его одеколоном. И думаю: позвоню сейчас, скажу: «Саш, ты где?» А он соврет. Я же пойму, что врет. Я его пятнадцать лет знаю. Он, когда врет, начинает шмыгать носом, как будто простуженный.
Набрала. Долгие гудки.
— Алло, зай, — голос бодрый. — Я как раз в такси, в гостиницу еду. Устал с дороги, сил нет. Тут пробки бешеные.
— Саш, — говорю, а сама смотрю в стену. — А кто такая Света?
Тишина. Пять секунд. Десять. Слышно, как мотор машины гудит.
— Ты о чем? — голос сел, уже не бодрый.
— И мальчик Артем. Это сын твой, Саш?
В трубке зашуршало. Он сказал водителю: «Остановите здесь, я выйду». Потом звук хлопающей двери, ветер. И его голос, чужой, злой:
— Ты откуда узнала? Ты следишь за мной?
Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Не от того, что любовница. А от того, что он не сказал: «Ты что, с ума сошла?». Он спросил: «Откуда узнала?».
— Ты мне пятнадцать лет врал? — спросила я. — Мы детей не завели, потому что я здоровье на операциях потеряла, пока мы с тобой жилье выбивали. А ты в это время...
— Лен, подожди, — затараторил он. — Это было давно. Она просто женщина с ребенком, я помогал. Света — это ошибка моя молодая, еще до тебя. Я не знал про пацана, она только недавно сказала...
— Врешь, — перебила я. — Ты сейчас врешь. Ты всегда врешь, когда носом шмыгаешь. Я слышу.
И бросила трубку.
Он перезванивал раз десять. Я сбрасывала. Потом он написал смс: «Я приеду, всё объясню. Это не то, что ты думаешь».
А я сидела на кухне и думала: «А что я думаю? Я вообще ничего не думаю. Я пустая».
Вечером я пошла в соседний подъезд. Села в лифт, поднялась на седьмой. Дверь открыла женщина, на которую страшно было смотреть — худая, бледная, в платке, но глаза живые, цепкие.
— Проходи, — сказала Антонина Павловна.
В комнате на столе лежала фотография. Мой Саша, молодой, смеющийся, держит на плечах пацана лет пяти. А рядом стоит женщина, чуть полнее меня, простая, в сарафане. Море, горы, счастье.
— Света, — кивнула старуха. — Дура набитая. Думала, он уйдет. А он, вишь, и не собирался. Ты уж прости меня, дочка. Но умирать мне скоро, а правда, она глаза колет. Живи теперь с этим.
Я взяла фотографию. Перевернула. На обороте рукой мужа было написано: «Светик и Артемка. Наша первая поездка. 2019 год».
В 2019 мы с ним в Турцию летали. Он говорил — «свадебное путешествие через десять лет».
Я положила фото на стол. Сказала спасибо. И ушла.
Дома выпила воды. Посмотрела на халат, висящий на стуле. Сняла его, аккуратно сложила и положила в пакет. Набрала номер Антонины Павловны.
— Приходите завтра утром, — сказала я. — Я вам передам кое-что для Светы. И для мальчика. Пусть знает, что я зла на нее не держу. Она не виновата, что поверила вранью. Мы все в него верили.
Наутро я отдала старушке пакет. В нем лежал халат и моя банковская карта.
— Передайте Свете, — сказала я. — Там немного, накопилось. Пусть Артему купит что-нибудь. От меня. От той тети, которая освободила место.
Антонина Павловна заплакала.
— Ты куда теперь, дочка?
— А я к маме поеду, — улыбнулась я. — У меня мама есть, меня ждет. А вы, если что... если Света ваша поймет, что одной лучше, чем с чужим мужиком, — пусть звонит. Чай вместе попьем. Я врунов не люблю, а обманутых баб — жалко.
Вечером примчался муж. Бледный, злой, с цветами.
Я стояла на пороге с сумкой.
— Ты куда? — спросил он.
— Я? — сказала я. — Я к себе. А ты иди к ним. Там твой дом. Там твой сын вырос без тебя, пока ты мне сказки рассказывал.
— Это не мой сын! — закричал он. — Я не знал...
— Врёшь, — улыбнулась я. — Иди. Не заставляй женщину ждать. Ей одной, наверное, тоже страшно.
Я закрыла дверь перед его носом. Вызвала лифт.
И когда лифт поехал вниз, я наконец-то заплакала. Но это были не слезы горя. Это были слезы злости. На себя. За то, что пятнадцать лет верила в человека, которого, оказывается, даже не знала.
