— Только не вздумай сегодня перед ним раскиснуть, — сказала Вика, поправляя Любе воротник пальто прямо посреди офисного коридора. — И главное, не пиши ему первая. Ни в коем случае.
— В смысле не писать? — Люба прижала телефон к груди. — Мы вообще-то вчера поссорились. Я, может, как раз хочу написать.
— Вот именно поэтому и не пиши, — Вика понизила голос и оглянулась, хотя в коридоре никого не было. — Мужчина должен бояться тебя потерять. А не знать, что ты у него всегда под рукой.
Люба устало прикрыла глаза.
— Вика, мы не в сериале живем.
— А ты живешь, как будто в инструкции для удобных женщин, — отрезала подруга. — Слушай сюда. Сегодня вечером выставляешь сторис. Не слезы, не чаек с пледом, а нормальную жизнь. Красивую. Ясно?
— Какую еще красивую жизнь?
— Такую, чтобы у него внутри все перевернулось. Чтобы он понял: на тебя есть спрос.
Люба невольно усмехнулась.
— Господи, как на помидоры на рынке.
— Не ерничай. У тебя с Игорем что сейчас? Он привык, что ты рядом. Что ты позвонишь, объяснишь, сгладишь. А надо, чтобы он хоть раз напрягся.
— Мы просто не поняли друг друга, — слабо возразила Люба.
— Конечно. А кто первый всегда идет мириться?
Люба промолчала.
Вика победно развела руками.
— Вот. Значит, сегодня делаем так. После работы идем в тот винный бар у набережной. Я позову Сашу.
— Какого Сашу?
— Моего двоюродного брата. Нормальный, симпатичный, высокий. Посидит с нами, посмеется. Выставим пару сторис. Ничего криминального. Просто Игорь увидит, что ты не сидишь и не ждешь его у окна.
Люба нахмурилась.
— Это какая-то ерунда.
— Это не ерунда. Это терапия для мужской самоуверенности.
— А если он не так поймет?
— Пусть поймет как угодно. Если любит — испугается и прибежит. Если не любит — туда ему и дорога.
Эта фраза, простая и жесткая, почему-то попала точно в сердце. Вчера Игорь ушел от нее без хлопанья дверью, без скандала, но с таким усталым лицом, будто разговаривал не с любимой женщиной, а с бесконечной задачей без решения.
Поссорились они из-за пустяка. По крайней мере, сначала это казалось пустяком.
— Ты опять задержишься? — спросила Люба вечером, стоя на кухне с остывающей сковородкой.
— На час, может, на полтора, — ответил Игорь по телефону. — У нас у Сереги форс-мажор, я ему помогаю.
— Ты ему в последнее время слишком часто помогаешь.
— В смысле слишком часто?
— В прямом. У тебя своя жизнь вообще есть?
Пауза в трубке уже тогда прозвучала нехорошо.
— Люба, человеку тяжело. У него отец в больнице.
— А у меня ты спросил, как мне тяжело есть одной каждый вечер?
Он приехал через два часа. Молчаливо поел. Потом долго стоял у окна, а потом сказал:
— Ты стала все мерить тем, сколько внимания досталось тебе.
— Потому что я твоя девушка, Игорь. Или уже нет?
— Потому что ты перестала видеть что-то, кроме себя.
Это было обидно. Несправедливо. Больно. Она заплакала, он устало потер лицо. Потом они обменялись еще десятком тяжелых, плохих фраз, из тех, что рождаются не из ненависти, а из накопленной усталости. Игорь надел куртку и на прощание сказал:
— Мне надо подумать. И тебе тоже.
И ушел.
Всю ночь Люба не спала. Утром не выдержала и уже набрала ему: «Давай поговорим», — но тут в кабинет вошла Вика, увидела ее лицо и забрала телефон.
Теперь, к вечеру, Люба уже сама не понимала, где кончается ее настоящая обида и начинается навязанная стратегия.
Бар оказался шумным, теплым, с мягким светом и длинной стойкой у окна. Вика пришла при полном параде и с тем выражением лица, с каким, наверное, генералы входят на поле боя.
— Не кисни, — шепнула она, усаживая Любу за столик. — Спину ровнее. Подбородок выше.
Через десять минут появился Саша — тот самый брат. Высокий, светловолосый, с открытой улыбкой и удивительно добрыми глазами.
— Так вот ты какая, знаменитая Люба, — сказал он, пожимая ей руку. — Вика про тебя уже полгода рассказывает, будто ты секретный проект.
— Надеюсь, только хорошее? — смутилась Люба.
— Да она вообще про всех либо хорошо, либо никак. Просто иногда это «хорошо» звучит как военный приказ.
Вика толкнула его локтем.
— Меньше болтай, больше улыбайся.
Саша засмеялся.
Разговор неожиданно пошел легко. Саша оказался архитектором, любил старые трамваи, кормил во дворе чужого рыжего кота и рассказывал смешные истории так, что Люба несколько раз искренне рассмеялась — впервые за весь день.
Именно в этот момент Вика стремительно подняла телефон.
— Ой, какие вы тут красивые. Секунду.
— Вика, не надо, — напряглась Люба.
— Да перестань. Просто память.
Щелк. Еще щелк. Потом короткое видео: смех, бокалы, музыка, Саша что-то наклоняется сказать Любе на ухо, потому что в баре громко.
— Вика! — зашипела Люба.
— Все, все. Я уже выложила.
— Что значит выложила?!
— Значит, выложила. Без подписи, расслабься. Кто надо — тот поймет.
У Любы пересохло во рту.
Она схватила телефон. Сторис уже висела. На ней она улыбалась так, словно у нее действительно была легкая и счастливая жизнь, а не ком в груди размером с кирпич.
— Удали, — тихо сказала она.
— Поздно. Он уже, наверное, увидел.
— Откуда ты знаешь, что он вообще смотрит мои сторис?
— Потому что мужчины смотрят все. Особенно когда делают вид, что им все равно.
Саша переводил взгляд с одной на другую.
— Я, кажется, здесь в роли реквизита? — осторожно спросил он.
Люба покраснела.
— Прости. Я не знала, что так будет.
Но он не обиделся, только вздохнул.
— Вика, ты, конечно, стихийное бедствие.
— Зато эффективное, — отмахнулась та.
До конца вечера Люба уже не слышала половины слов. Телефон лежал на столе экраном вверх. Каждая вспышка уведомления отзывалась в животе холодом. Но Игорь не писал.
Дома она открыла просмотр сторис. Игорь действительно видел.
И ничего.
Ни сообщения. Ни звонка.
— Ну и прекрасно, — сказала Вика по телефону. — Значит, задело.
— А если не задело?
— Тогда тем более продолжим.
— Продолжим? Ты это как сериал смотришь?
— Не драматизируй. Завтра у нас корпоратив у юристов, ты туда все равно идешь. Надень синее платье.
— Вика…
— Люба, либо ты наконец перестанешь быть удобной, либо так и будешь бегать за мужчинами с тарелкой горячего ужина.
На следующий день Люба целый день ловила себя на том, что ждет только одного: сообщения от Игоря. Но он молчал.
Вечером на корпоративе она и правда надела синее платье. Вика, будто по сценарию, успела снять и бокал в ее руке, и общий стол, и даже момент, когда коллега Антон подвинул ей стул.
— Ты сумасшедшая, — шепнула Люба.
— Я последовательная, — ответила Вика.
На этот раз Игорь написал. В полночь.
«Вижу, у тебя все хорошо».
Люба уставилась в экран так, будто там мог появиться скрытый смысл.
Сердце забилось.
Она напечатала: «Это не то, что ты думаешь».
Стерла.
«Мы можем поговорить?»
Стерла.
И только спросила: «Что ты имеешь в виду?»
Ответ пришел почти сразу.
«То и имею. Рад, что ты не страдаешь».
Любе стало страшно. Не от ревности в его словах, не от злости. От странной чужой вежливости.
Она позвонила Вике.
— Он написал.
— Ну! Что?
— Как-то… холодно.
— Отлично. Значит, его трясет.
— Мне не кажется, что его трясет. Мне кажется, он отдаляется.
— Потому что гордый. Не паникуй. Мужчины всегда сначала включают лед.
— А потом?
— А потом прибегают.
Но на следующий день Игорь не прибежал.
И через день тоже.
Зато написал вечером в воскресенье:
«Я заеду в понедельник за вещами. Если тебя не будет — оставь у консьержа».
Люба перечитала сообщение пять раз и только потом сумела вдохнуть.
Она набрала его сразу.
— Игорь, ты серьезно?
— Да.
— Из-за сторис?
— Не только.
— Тогда из-за чего?
Он помолчал.
— Я думал эти дни. О нас. О том, как мы разговариваем. О том, что ты не сказала мне ничего прямо. Зато сказала все очень ясно по-другому.
— Ничего я не говорила! Это Вика…
И тут она осеклась. Потому что поняла: звучит это жалко. По-детски. Будто не она выкладывала себя в эту чужую игру.
Игорь тихо выдохнул.
— Люба, взрослые люди не проверяют чувства через третьих лиц.
— Я не проверяла! Я просто… я хотела, чтобы ты…
— Чтобы я что? Испугался? Начал бороться? Устроил сцену?
Ей стало трудно говорить.
— Я хотела понять, нужна ли я тебе.
— И как, поняла?
Она села на край кровати.
— Игорь, давай встретимся. Пожалуйста.
— Завтра. Я заеду за вещами.
Он отключился.
На следующий день она пришла с работы раньше, собрала его рубашки, книги, зарядку, бритву, глупую кружку с енотом, которую сама ему когда-то подарила. Все это выглядело таким домашним, таким своим, что руки дрожали.
Игорь приехал ровно в семь. Без спешки, без злости, в той серой куртке, которую она терпеть не могла, потому что в ней он казался слишком чужим.
Он вошел, снял обувь, как всегда аккуратно поставив ботинки у стены. От этой привычной точности Любе захотелось заплакать еще сильнее.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Он заметно похудел за эти несколько дней. Или ей так показалось.
— Чай будешь? — спросила Люба глупо.
— Нет. Я ненадолго.
Она кивнула на коробки.
— Я собрала.
Игорь подошел, заглянул в одну, потом сел на стул и впервые за весь вечер посмотрел на нее долго.
— Почему ты просто не могла поговорить со мной?
Этот вопрос был страшнее упрека.
— Потому что… — Люба сглотнула. — Потому что мне показалось, что если ты увидишь меня с другим, то поймешь, что можешь меня потерять.
— А я и так это знал, — спокойно ответил он. — Любого человека можно потерять. Вопрос в другом: что после этого остается от уважения.
Люба опустилась напротив.
— Это была глупость. Ужасная. Я знаю. Но я не изменяла тебе, не встречалась ни с кем. Это все было нарочно, чтобы ты…
— Чтобы я побежал за тобой? — он грустно усмехнулся. — Люба, я в тот вечер смотрел на эту сторис и думал не о том, что ты меня предала. А о том, что ты, оказывается, можешь так легко превратить нас в спектакль.
Она зажала рот ладонью.
Он говорил без злости, и от этого каждое слово входило глубже.
— Потом была еще одна сторис. Потом еще. И знаешь, что я понял? Что ты не хочешь разговаривать со мной как со своим человеком. Ты хочешь воздействовать на меня. Управлять. Провоцировать.
— Нет, — прошептала она. — Я просто испугалась.
— Чего?
— Что тебе не так уж больно без меня.
Он долго молчал. Потом тихо сказал:
— Больно, Люба. Было очень больно. Но не так, как тебе хотелось.
Из прихожей донесся звук ключа. Люба вздрогнула.
— Это мама, — пробормотала она. — Она иногда заходит, у нее есть…
Договорить она не успела.
Мама, Лариса Петровна, влетела в квартиру с пакетом мандаринов и замерла, увидев коробки.
— Ой. А что это у нас? Переезд? — потом перевела взгляд на Игоря и всплеснула руками. — Игорек, ну наконец-то! А я Любе сразу говорила: нечего мужика ревностью проверять, если любишь — так люби по-человечески!
В комнате стало так тихо, что за окном был слышен скрип снега под чьими-то шагами.
Люба медленно подняла голову.
— Мам…
Но было поздно.
Лариса Петровна тоже все поняла и осеклась.
Игорь встал.
— Проверять? — переспросил он очень тихо.
Люба почувствовала, как у нее холодеют пальцы.
— Игорь, я…
— То есть это не просто глупость на эмоциях? Вы это обсуждали?
— Нет, не так…
— А как?
Он не повысил голос. Только лицо у него стало совсем закрытым.
— Сначала Вика сказала, потом мама… но я сама виновата, слышишь? Я сама. Не они.
— Конечно, сама, — ответил он. — Это, пожалуй, единственное, что сейчас звучит честно.
Лариса Петровна поставила пакет на тумбочку.
— Игорь, ну что ты так? Девочка просто хотела понять, как ты к ней относишься.
Он посмотрел на нее так устало, что та замолчала.
— Если человек хочет понять, как к нему относятся, он спрашивает. А не устраивает представление.
Он взялся за коробку.
Люба вскочила.
— Не уходи так. Пожалуйста. Давай я все исправлю.
— А что ты хочешь исправить? — спросил он. — То, что ты мне не доверяла? Или то, что тебе подсказали унизить меня, а ты согласилась?
— Я люблю тебя.
На миг ей показалось, что он сейчас дрогнет.
Но Игорь только прикрыл глаза.
— Любовь без уважения — это очень страшная вещь, Люба.
Он взял вторую коробку. Мать уже молчала, будто ее и не было. Люба стояла посреди комнаты, беспомощная, с распухшим от слез лицом, и впервые за все эти дни ей было не обидно и не страшно, а стыдно — до тошноты, до дрожи, до желания исчезнуть.
У двери Игорь остановился.
— Я бы, может, пережил ссору. И грубые слова пережил бы. Но жить с человеком, который проверяет любовь, как ловушку, я не смогу.
Он ушел.
Через минуту в телефоне всплыло сообщение от Вики:
«Ну что? Приехал?»
Люба посмотрела на экран и впервые не почувствовала ни злости, ни желания ответить. Только пустоту.
Мама нерешительно тронула ее за плечо.
— Люба…
Она отстранилась.
На тумбочке пахли мандарины. На кухне остывал чайник, который она зачем-то включила перед его приходом. В комнате стоял второй пустой стул — напротив того, где только что сидел человек, с которым она собиралась прожить жизнь.
И всего этого не разрушил никакой соперник, никакая измена, никакая подлость.
Только одна глупая мысль, в которую она поверила: будто любовь можно не беречь, а проверять.
Потому что на ревности, как и на вранье, ничего живого не строится.