– Даш, ты опять картошку жаришь?
Голос Игната ворвался в кухню вместе с ним самим — он стоял в дверях, уперев руки в бока, и смотрел на сковороду так, будто я собиралась поджарить на ней семейную реликвию. На нём была та самая новая футболка, за три тысячи, из ткани, которая отводит влагу. Тьфу ты, даже думаю теперь его словами.
– Ага, – ответила я, переворачивая ломтики деревянной лопаткой. – Жарю.
Картошка шкворчала, пахло луком и подсолнечным маслом. Обычный запах обычного ужина после обычного рабочего дня. Я просидела за отчётами восемь часов, потом забежала в магазин, потом дотемна таскала пакеты, а теперь стояла у плиты и мечтала только об одном — чтобы меня никто не трогал хотя бы полчаса.
Но Игната это не касалось.
– Это же чистые углеводы! – выпалил он таким тоном, будто сообщал мне, что картошка отравлена. – Ты хоть понимаешь, что они делают с организмом?
Я промолчала. С ним бесполезно спорить, когда он в таком настроении. Полгода назад, когда ему стукнуло сорок, его будто подменили. Раньше мы могли по выходным есть пельмени, смотреть дурацкие сериалы и не думать о том, сколько в чём калорий. А теперь вся наша жизнь крутилась вокруг банок.
Я оглядела кухню. На подоконнике — протеин, банка размером с ведро, с изображением накачанного мужика. На холодильнике — аминокислоты и жиросжигатели. На полке, где раньше стояли крупы, теперь выстроились витамины для суставов и связок. Связки, видите ли, у него слабые. А откуда им взяться крепкими, если до сорока лет он вообще не знал, где у него эти связки находятся?
Я работаю бухгалтером в строительной фирме. Восемь часов цифр, накладных, счетов-фактур — мозги плавятся к вечеру так, что хочется лечь и не двигаться. Но я иду в магазин, потом на кухню, потом стираю, глажу, убираю. Игнат сидит за компьютером, у него, видите ли, ответственная работа, он устаёт.
Раньше я не жаловалась. Ну, думала, мужчина занят, обеспечивает семью. Хотя какой там обеспечивает — моя зарплата всегда была чуть выше, но я не придавала этому значения. Мы же одна команда, верно?
А потом началось это.
Сначала гантели, коврик для йоги, скакалка. Я даже обрадовалась. Думала, молодец, хоть зашевелился, а то сидит целыми днями, спина болит, колени хрустят. Пора бы уже заняться собой.
Я дура.
– Ты бы хоть куриную грудку пожарила, – продолжал бубнить Игнат, залезая в холодильник. Он достал контейнер с варёной брокколи, которую я вчера запарила специально для него, и поморщился. – Она же холодная уже.
– Разогрей.
– А ты не можешь?
– Я картошку жарю.
Он вздохнул так тяжело, будто я его обидела. Поставил контейнер в микроволновку, нажал кнопки и замер, глядя на меня тем самым взглядом. Я этот взгляд уже выучила наизусть — оценивающий, с прищуром, будто он рассматривает бракованный товар.
– Тебе бы тоже не мешало, – сказал он негромко, но так, чтобы я услышала. – Заняться собой. Ну, форму поправить. А то бока висят.
Я перевернула картошку. Молча.
Мне сорок один год. Я не красавица, но и не уродина. Обычная женщина, каких миллионы. С тёмными кругами под глазами от недосыпа, с десятком лишних килограммов, которые прицепились после тридцати пяти и не думают уходить, как бы я ни пыталась. Я и пыталась, честно. Но когда?
Между работой, уборкой, готовкой, стиркой и глажкой его драгоценных футболок из специальной ткани у меня нет времени даже на то, чтобы просто посидеть в тишине. А он стоит, смотрит на мои «висящие бока» и даёт советы.
Микроволновка пискнула. Игнат достал брокколи, повертел в руках, отправил обратно.
– Перегрел, – буркнул он. – Теперь невкусно.
– Игнат, – я отложила лопатку и повернулась к нему. – У нас через неделю кредит платить. И коммуналка подходит.
– И что?
– То, что у тебя вчера абонемент закончился. Ты будешь новый покупать?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила, не хочет ли он отрезать себе руку.
– Конечно, буду. Мне нельзя пропускать, я форму потеряю. Ты что, предлагаешь мне забить на тренировки?
– Я предлагаю посчитать деньги. Твоей зарплаты на всё не хватит.
– А твоей?
– Моя уходит на продукты, на кредит, на коммуналку и на твой протеин, между прочим. Я полгода тяну этот дом одна.
Он фыркнул, засунул вилку в брокколи и с отвращением отправил кусок в рот.
– Не надо преувеличивать. Ты просто не понимаешь, что здоровье — это важно. Если бы ты сама начала заниматься, у тебя бы и сил было больше, и выглядела бы лучше, и…
– И что? – перебила я. – И кто тогда будет ужин готовить? Ты?
Он замолчал. Это было его любимое оружие — замолчать, когда аргументы заканчиваются. Он уткнулся в свою тарелку с брокколи, а я вернулась к картошке. На сковороде уже образовалась румяная корочка, пахло так вкусно, что у самой слюнки текли. Но я знала: сяду есть, он опять начнёт вздыхать, качать головой, может, даже встанет и уйдёт с кухни, чтобы не видеть этого «безобразия».
Я думала, он перебесится. Мужчины в сорок лет — они как подростки, у них крыша едет, они хотят доказать миру, что ещё ого-го. Курят, пьют, разводятся, покупают мотоциклы. А мой вот выбрал спортзал. Ну, думала, пусть, лучше уж так, чем мотоцикл.
Я ошиблась.
За полгода он не просто увлёкся — он свихнулся. Раньше мы могли поговорить, обняться, посмотреть кино. Теперь он смотрит на меня как на врага народа, если я ем макароны. И на себя самого смотрит в зеркало чаще, чем я за всю свою жизнь. Бицепсы, трицепсы, пресс — он теперь знает про своё тело больше, чем про мою жизнь.
А я всё это время молчала. Терпела. Потому что любовь, потому что семья, потому что надо поддерживать. Я же жена, в конце концов. Мой долг — быть рядом, даже когда он сходит с ума.
Я не знала тогда, что очень скоро этот сумасшедший дом рухнет. И виной всему будет обычная наледь на ступеньках.
Я выключила плиту, переложила картошку в тарелку и села за стол. Игнат демонстративно смотрел в стену, жуя свою брокколи. Рядом стоял его шейкер с протеиновым коктейлем — ванильный вкус, банка стоила как две мои кофточки.
– Ешь давай, – сказала я, подвигая к нему хлеб. – Завтра новый день.
– Углеводы на ночь, – буркнул он, но хлеб взял. Отломил кусочек, сунул в рот, зажевал брокколи.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что не знаю этого человека. Который сидит напротив, в своей дорогой футболке, с банкой протеина на столе и брезгливым выражением лица — это не тот Игнат, за которого я выходила замуж. Тот мог есть пельмени прямо из кастрюли, хохотать и целовать меня в макушку. А этот…
– Спокойной ночи, – сказала я, вставая.
– Ты уже спать? Рано же.
– Устала.
Я ушла в спальню, легла на кровать и долго смотрела в потолок. Рука затекла от подушки, я перевернулась на бок и подумала: а что, если я завтра поскользнусь? Или упаду? Или заболею? Кто будет кормить его брокколи, стирать его футболки, платить за его протеин?
Ответ пришёл сам собой. Никто.
Потому что он сам не умеет ничего. Только командовать и критиковать.
Я закрыла глаза и решила, что завтра обязательно поговорю с ним серьёзно. Объясню, что так дальше нельзя, что мы не тянем его увлечение, что я устала быть ломовой лошадью, пока он строит из себя атлета.
Я не знала, что завтра упаду на лестнице. И что этот разговор состоится совсем по-другому.
Утро началось с того же, чем закончился вечер — с тишины. Игнат уже сидел за компьютером, когда я вышла на кухню. На столе стоял пустой шейкер и тарелка с овсянкой, запаренной кипятком. Даже чай он себе не сделал, просто насыпал хлопья в миску и залил водой. Стоял и смотрел в монитор, жуя эту размазню.
– Я на работу, – сказала я, надевая куртку.
– Ага, – буркнул он, не оборачиваясь.
Обычное утро. Ни тебе «пока», ни «будь осторожна». Я вздохнула, проверила, взяла ли ключи, и вышла в подъезд.
Лестница у нас старая, ещё с советских времён. Ступеньки местами выщербленные, перила шатаются. Управляющая компания вечно обещает сделать ремонт, но воз и ныне там. Я спускалась осторожно, держась за перила правой рукой, как вдруг нога поехала.
Всё случилось за секунду. Подошва сапога скользнула по краю ступеньки, я взмахнула левой рукой, пытаясь ухватиться за воздух, и всей тяжестью рухнула вниз. Правая рука, которой я держалась за перила, подвернулась как-то неестественно, и я услышала хруст. Сухой, отчётливый, будто ветку переломили.
Боль пришла не сразу. Сначала было просто страшно. Я сидела на холодном кафеле, прижимая к груди правую руку, и смотрела на неё, как на чужую. А потом началось. Такая острая, выкручивающая боль, что перед глазами поплыли круги.
– Господи, девушка, вы жива?
Сверху спускалась соседка с пятого этажа, баба Маша. Она ахнула, присела рядом.
– Рука... – прошептала я. – Рука, кажется, сломана.
– Скорую вызывай! – засуетилась она. – Давай телефон, я позвоню!
Я кое-как достала из кармана мобильный, и баба Маша набрала номер. Пока ждали, она принесла из своей квартиры табуретку, посадила меня, сама стояла рядом и причитала:
– Как же так, доченька, как же ты упала-то? Скользко ведь, скользко, я сама боюсь ходить. Надо бы жалобу написать, а то добьёмся мы тут когда-нибудь...
Я не слушала. Я смотрела на свою распухающую на глазах руку и думала об одном: теперь точно всё. Теперь не работа, не зарплата, не его абонементы.
В травмпункте было людно. Сидела в очереди, прижимая лёд к запястью, который дала баба Маша. Позвонила на работу, сказала, что упала. Начальница вздохнула, но отпустила, велела приносить больничный.
Когда зашла в кабинет, пожилой врач с усталыми глазами посмотрел на мою руку, повертел, нажал — я взвизгнула.
– Перелом лучевой кости со смещением, – сказал он буднично, будно сообщал погоду. – Нужна операция, поставим спицы, потом гипс минимум на два месяца. Потом разработка, реабилитация.
– Два месяца? – переспросила я.
– А то и больше. Рука-то правая, рабочая. Работаете кем?
– Бухгалтером.
– Ну, одной рукой тыкать в клавиши, наверное, сможете, но первое время точно нет. Так что оформляем больничный.
Он заполнял бумаги, а я сидела и смотрела в одну точку. Два месяца без зарплаты. Как мы проживём? У Игната зарплата маленькая, её только на коммуналку и кредит хватит. А протеины, абонемент, добавки? Это всё теперь не потянуть.
Меня повезли в стационар, сделали операцию под местным наркозом. Было больно, противно, но терпимо. Когда я очнулась, рука была в гипсе от пальцев до локтя, тяжёлая, белая, чужая. Врач сказал прийти через неделю на контроль, выписал обезболивающие и отпустил домой.
Домой я ехала на такси. Хорошо, что с собой была карточка, деньги сняли. Зашла в подъезд, с ужасом посмотрела на ту самую ступеньку, поднялась на лифте — хорошо, что лифт работает, а то бы пропала.
Дверь открыла своим ключом. В прихожей горел свет, из комнаты доносился звук телевизора. Игнат сидел на диване, смотрел какой-то спортивный канал. На столике перед ним стояла открытая банка протеина и шейкер.
– О, пришла, – бросил он, мельком взглянув на меня. И тут же уставился обратно в экран. – А чего рано?
– Игнат, – сказала я, проходя в комнату и показывая ему руку. – Я руку сломала.
Он посмотрел. Длинно, оценивающе. Потом перевёл взгляд на экран, потом снова на меня.
– Сильно?
– Перелом со смещением, операция была, два месяца в гипсе.
– Ничего себе, – сказал он без особого сочувствия. – И как это тебя угораздило?
– На лестнице поскользнулась. Там наледь.
Игнат вздохнул, откинулся на спинку дивана и выдал фразу, от которой у меня внутри всё оборвалось:
– Надо было смотреть под ноги. Если бы ты занималась, у тебя была бы нормальная координация. Вестибулярный аппарат, мышечный корсет – это всё тренировками достигается.
Я стояла посреди комнаты с тяжёлой гипсовой культёй и смотрела на него. На его новую спортивную футболку за три тысячи. На кроссовки с амортизацией, аккуратно поставленные у двери. На банку протеина, которую он сейчас размешает и выпьет, даже не предложив мне чаю.
– Игнат, – сказала я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. – У нас не будет денег. Я не смогу работать несколько месяцев.
Он пожал плечами.
– Так учись левой рукой. Бухгалтерия – это ж не кирпичи таскать. Мало ли левшей на свете? Привыкнешь.
– Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь. Больничный оплачивается не полностью. Моя зарплата была больше твоей. А теперь её не будет. Совсем.
Он наконец выключил звук и посмотрел на меня внимательнее.
– Ты к чему клонишь?
– К тому, что твой спортзал, твой протеин, твои добавки – нам это теперь не по карману. Полгода я тянула, закрывала глаза на твои траты, потому что думала – ну, увлечение, перебесится. Но сейчас я не могу. Понимаешь? Не могу.
Он встал, подошёл ближе, заглянул в глаза. Я думала, хоть сейчас он скажет что-то человеческое. Ну, например, «не волнуйся, я помогу» или «давай вместе справимся». Вместо этого он усмехнулся и сказал:
– А, то есть ты решила, что раз у тебя рука сломана, так теперь можно мной командовать? Решила, что я откажусь от тренировок? Да я форму набирал полгода! Мне нельзя пропускать, я всё потеряю!
– А мне можно терять здоровье, работая за двоих? – спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. – Мне можно тащить этот дом, стирать, готовить, убирать, а взамен слушать, что у меня бока висят и координация плохая?
– Ну, так это правда, – буркнул он, отворачиваясь. – Ты себя совсем запустила. Вот и падаешь теперь.
Я молчала. Смотрела на его спину, на широкие плечи, которые он так старательно качал в зале, и понимала, что это не мой муж. Это чужой, посторонний человек, которому наплевать на меня.
– Игнат, – сказала я как можно спокойнее. – Я иду лежать. Рука болит. Если хочешь есть – приготовь сам. Я не смогу.
– А что готовить? – спросил он с вызовом.
– Что хочешь. В холодильнике есть пельмени.
– Пельмени? – он аж поперхнулся. – Ты предлагаешь мне есть пельмени? Это же мусор! Там сплошные углеводы и трансжиры!
– Ну, тогда свари себе брокколи. Или куриную грудку. Она в морозилке.
Я пошла в спальню, легла на кровать, подложила под руку подушку и закрыла глаза. Из кухни доносились звуки – он гремел кастрюлями, ругался под нос. Потом хлопнула дверца холодильника, зашумела вода.
Я лежала и думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, могло бы быть по-другому. Нормальный муж пришёл бы, обнял, пожалел, спросил, не принести ли чаю. А мой... мой варит себе пельмени, потому что больше готовить не умеет, и злится на меня за то, что я посмела заболеть.
Через полчаса он заглянул в спальню.
– Я поел, – сказал сухо. – Ты будешь?
– Нет, – ответила я, не открывая глаз.
– Ну, как хочешь.
Он ушёл, и я слышала, как щёлкнул пульт – опять включил телевизор. А я лежала и смотрела в потолок. Боль в руке пульсировала, но было ещё кое-что. В груди, под сердцем, поселилась холодная пустота.
Я вдруг отчётливо поняла: если бы я умерла сейчас, он бы и не заметил. Ну, может, через пару дней, когда пельмени кончатся. И эта мысль была страшнее любого перелома.
Я не знала, что будет завтра. Не знала, как мы выживем эти два месяца. Но одно я знала точно: я больше не буду терпеть. Не буду молчать. Не буду тащить на себе того, кто даже не хочет протянуть руку помощи.
Пусть сам теперь разбирается. Пусть сам платит за свои банки и свои абонементы. А я... я полежу. У меня рука болит. Имею же я право поболеть?
Прошло три дня. Или четыре? Я сбилась со счёта. Рука болела, особенно по ночам, и я пила обезболивающие, которые выписал врач. Днём было легче, но любое движение отдавалось тупой пульсацией в запястье. Гипс был тяжёлый, неудобный, он натирал кожу у локтя, и я всё время пыталась подложить под него что-то мягкое.
Игнат первые дни делал вид, что ничего особенного не случилось. Утром уходил на работу, вечером приходил, садился перед телевизором и что-то жевал. Пельмени, сосиски, бутерброды с колбасой – он ел всё, что находил в холодильнике, даже не разогревая. Про свои принципы про чистые углеводы и правильное питание он как-то быстро забыл. Я молчала.
На третий день он заглянул в спальню и спросил:
– А где мои спортивные штаны? Те, серые, с лампасами.
– Не знаю, – ответила я. – Наверное, в стирке.
– А почему они не постираны?
Я посмотрела на него. Он стоял в трусах и майке, с мокрыми после душа волосами, и выглядел растерянным.
– Игнат, я одной рукой даже зубную пасту выдавить не могу нормально. Ты хочешь, чтобы я тазик с бельём наклонила и достала твои штаны?
Он поморщился, будто я сказала что-то неприличное.
– Ладно, сам найду.
Он ушёл в ванную, и я слышала, как он гремит корзиной с бельём, ругается под нос. Потом хлопнула дверца стиральной машины, зашумела вода. Я улыбнулась в подушку. Пусть попробует.
Через час он пришёл на кухню, где я пыталась одной левой рукой нарезать хлеб. Получалось плохо, батон прыгал по доске, куски выходили кривые и толстые.
– Ты чего делаешь? – спросил он с подозрением.
– Есть хочу.
– А мне?
– А ты уже большой, сам себе сделаешь.
Он вздохнул, открыл холодильник, долго в него смотрел. Потом достал яйца и сковородку.
– Яичницу будешь?
– Буду.
Он жарил яйца и всё время оглядывался на меня, будто ждал, что я встану и скажу: «Давай я сама». Но я не вставала. Я сидела за столом, смотрела, как у него подгорает край, и молчала.
Яичница вышла так себе – желтки растеклись, белок местами сырой, местами резиновый. Но я съела, потому что готовил не я. Игнат ел молча, ковыряя вилкой, и поглядывал на меня.
– Даш, – сказал он наконец. – А когда ты врача пойдёшь?
– Через три дня.
– И что, всё это время ты готовить не будешь?
– Не буду.
– Но я же на работе, я устаю.
Я отложила вилку и посмотрела на него в упор.
– Игнат, а я, по-твоему, отдыхаю? У меня рука болит, я сплю плохо, я не могу даже нормально помыться. Ты хоть раз спросил, помочь ли мне? Подать что-то? Принести воды?
Он отвёл глаза.
– Ты же сама говоришь, что взрослая.
– Вот именно. И ты взрослый. Давай, справляйся.
Я встала и ушла в спальню.
На четвёртый день он решил постирать сам. Я лежала и слышала, как он возится в ванной, потом стиральная машина отработала программу, потом он что-то громко выругался.
– Даша! – заорал он. – Иди сюда!
Я встала, пошла. В ванной на полу лежала куча мокрого белья, а Игнат держал в руках ту самую серую футболку за три тысячи. Она стала розовой.
– Ты что наделала? – закричал он, тыча мне футболку в лицо. – Ты специально красную вещь подложила?
– Я ничего не подкладывала. Ты сам стирал.
– Но ты же знаешь, что эти футболки нельзя с цветным стирать!
– Откуда я знаю? Я всегда стирала твои вещи отдельно, потому что ты меня просил. А сейчас я даже до машинки дойти не могу.
Он смотрел на меня с такой злостью, будто я убила его ребёнка.
– Ты специально, да? Чтобы я без формы остался? Чтобы в зал не ходил?
– Игнат, – сказала я устало. – Мне всё равно, будешь ты ходить в зал или нет. Но я тебе не прислуга. Я твоя жена, между прочим. Которая руку сломала.
Он швырнул футболку в раковину и вышел из ванной, хлопнув дверью.
Вечером он не разговаривал. Сидел перед телевизором, жевал купленные по дороге пирожки и делал вид, что меня нет. Я лежала в спальне и думала: а ведь мог бы извиниться. Мог бы сказать: «Прости, я погорячился». Нет, он обиделся. Он обиделся на меня за то, что я посмела заболеть и перестала его обслуживать.
На пятый день случилось то, чего я ждала. Игнат влетел в спальню без стука, красный, злой.
– Даша, это просто невозможно! – закричал он. – Я уже неделю живу как бомж! У меня носки закончились, футболка испорчена, жрать нечего! Ты специально всё это устроила, да?
– Что именно? – спросила я спокойно, хотя внутри всё кипело.
– Ты нарочно упала! Чтобы меня наказать! Чтобы я в зал не ходил! Чтобы деньги на меня не тратили!
Я села на кровати. Рука заныла от резкого движения, но я не обратила внимания.
– Ты сейчас серьёзно? Ты думаешь, я специально руку сломала? Чтобы тебя наказать?
– А что мне ещё думать? – он размахивал руками, как мельница. – Ты всегда была против моего образа жизни! Вечно ныла про деньги, про то, что я много трачу! А теперь просто взяла и всё бросила! Лежишь тут, ничего не делаешь!
– Я не делаю? – я встала, подошла к нему. – Я шесть месяцев работала на твой спортзал. На твои банки с белковым порошком. На твои кроссовки и футболки. Потому что твоей зарплаты на всё это не хватило бы. Ты живёшь не по средствам полгода, а я молчала. Я терпела, когда ты смотрел на меня как на пустое место. Когда говорил, что у меня бока висят. Когда жрал свою брокколи и нос воротил от моей картошки.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.
– А теперь я сломала руку. И что я вижу? Ты не спросил ни разу, не болит ли у меня. Ты не помог мне ни разу. Ты даже чайник вскипятить не можешь, чтобы мне принести! Тебе только важно, кто тебе штаны постирает и футболки погладит!
– Я работаю! – заорал он. – Я деньги зарабатываю!
– Твоих денег хватает только на твои игрушки! Кредит плачу я, коммуналку плачу я, продукты покупаю я! Ты хоть раз задумывался, откуда вообще берутся деньги в этом доме? Или ты думал, что они с неба падают?
Он замолчал. Стоял, смотрел на меня, и в глазах у него было что-то новое. Не злость, нет. Растерянность.
– И что теперь? – спросил он тихо.
– А теперь ты будешь сам зарабатывать на свои хотелки. Хочешь в зал – иди, зарабатывай. Хочешь протеин – купи. Но без меня. Я больше не собираюсь тащить этот дом одна. Я устала.
Я повернулась и пошла обратно в спальню. Легла, закрыла глаза. Рука болела, но внутри было странное облегчение. Как будто я скинула тяжёлый мешок, который тащила много лет.
Игнат не пришёл в ту ночь. Он остался на диване, я слышала, как долго не выключался телевизор. А я лежала и думала: что дальше? Два месяца гипса. Два месяца без зарплаты. Два месяца жизни с человеком, который только что понял, что я не вечный двигатель.
Посмотрим, что он выберет.
Утро выдалось тихим. Я проснулась от того, что рука затекла и противно ныла где-то глубоко внутри, под гипсом. На часах было около девяти, Игнат обычно в это время уже сидел за компьютером или собирался на работу. Но сегодня было тихо.
Я встала, кое-как накинула халат и вышла в коридор. Дверь в комнату была приоткрыта, телевизор не работал. На кухне горел свет.
Игнат стоял у плиты. Перед ним на доске лежала луковица, а в руках он держал нож так, будто собирался не резать, а убивать. Луковица прыгала, куски получались толстые и кривые, он то и дело вытирал глаза тыльной стороной ладони и ругался сквозь зубы.
Я остановилась в дверях и просто смотрела. Он не видел меня, весь сосредоточился на своём занятии. На сковороде уже шипело масло, рядом стояла миска с порезанным куриным филе — куски были размером с кулак.
– Ты чего это делаешь? – спросила я.
Он вздрогнул, обернулся. Глаза красные от лука, на щеке размазано что-то, то ли слёзы, то ли масло.
– Завтрак готовлю, – буркнул он и снова уткнулся в доску.
Я прошла к столу, села. Одной рукой налила себе чай из чайника, который стоял тут же, горячий. Значит, кипятил. Прогресс.
– А почему не на работе? – спросила я.
– Отпуск взял. На неделю.
Я подняла брови.
– Зачем?
Он бросил нож, повернулся ко мне. Выключил плиту, потому что курица уже начала пригорать, и сел напротив.
– Даша, – сказал он тихо. – Я вчера всю ночь не спал. Сидел и думал.
Я молчала, ждала.
– Ты права, – выдохнул он. – Во всём права.
Я отхлебнула чай. Рука дрогнула, пришлось поставить чашку на стол, чтобы не расплескать.
– В чём именно?
– Во всём, – повторил он. – Я полгода тратил деньги, которые ты зарабатывала. Я не замечал, что ты устаёшь. Я... я вёл себя как последняя свинья.
Он говорил и смотрел в стол. Не на меня, в стол.
– Я вчера, когда ты про деньги сказала, сначала разозлился. Думал, ну вот, опять пилит. А потом лёг и начал вспоминать. Реально вспоминать. Когда я в последний раз в магазин ходил? Когда готовил? Когда тебя просто спросил, как дела?
Он замолчал. Я молчала тоже. В кухне было слышно, как шипит пригоревшая курица на сковороде.
– Я даже не знаю, сколько у нас кредит, – сказал он наконец. – И коммуналку сколько платить – не знаю. Я просто отдавал тебе свою карточку, а ты сама всё оплачивала. Я думал, что так и надо.
– Так и надо, – сказала я. – Если мужчина зарабатывает достаточно, чтобы обеспечить семью, а жена занимается бытом. Но у нас по-другому, Игнат. Я зарабатывала больше. И при этом быт тоже был на мне.
Он кивнул.
– Я понял. До меня только сейчас дошло. Я как будто проснулся.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не видела давно. Не обида, не злость. Растерянность, да. И ещё страх, кажется.
– И что мне теперь делать? – спросил он совсем тихо. – Я не умею ничего. Я даже постирать нормально не могу, вон, футболку испортил. Готовлю – пальцы порежу. Деньги считать – никогда не считал.
Я смотрела на него и думала. Вот он сидит передо мной, взрослый мужик, сорок лет, а выглядит как мальчишка, который потерялся в магазине. И ведь не притворяется. Реально не знает.
– Научишься, – сказала я. – Ничего сложного.
– А ты поможешь?
– Я тебе что, мама? – усмехнулась я. – Нет, Игнат. Помогать я тебе не буду. У меня рука сломана, между прочим. И вообще, я устала быть вечным двигателем.
Он опустил голову.
– Я понял.
– Что ты понял?
– Что сам виноват.
Я вздохнула. Встала, подошла к плите, выключила конфорку совсем. Курица уже почернела с одного бока, есть это было нельзя.
– Выкинь, – сказала я. – И попробуй ещё раз. Мясо надо резать помельче, лук – тоньше, и сковороду сначала разогреть, а потом масло лить.
– А ты покажешь? – спросил он с надеждой.
– Покажу. Но делать будешь сам. Иди, выкидывай и начинай заново.
Он встал, послушно пошёл к плите, взял сковороду. Остановился, повернулся.
– Даш, – сказал он. – Я правда хочу всё исправить.
– Посмотрим, – ответила я. – Слова – это одно. А ты делом докажи.
Он кивнул и пошёл выбрасывать пригоревшую курицу. А я села обратно за стол и допила чай. Рука болела, но на душе было странно спокойно. Я не знала, получится у него или нет. Не знала, изменится ли что-то на самом деле. Но одно я знала точно: я больше никогда не буду терпеть то, что терпела раньше.
Пусть теперь сам учится. Сам варит, сам стирает, сам считает деньги. А я буду просто жить. И лечить руку. И, может быть, когда-нибудь снова пожарить картошку. Без чувства вины и без его нотаций.
Игнат возился на кухне, резал новую порцию курицы, и я слышала, как он бормочет под нос: «Мельче, мельче, блин, опять криво». Я улыбнулась в чашку. Посмотрим, что из этого выйдет.
Вечером он накормил меня ужином. Курица была суховата, лук подгорел, но в целом есть было можно. Он сидел напротив и ждал оценки, как школьник.
– Нормально, – сказала я. – Для первого раза.
Он выдохнул.
– Завтра ещё что-нибудь приготовлю. Только скажи, что.
– Абонемент в зал продлил? – спросила я.
Он замялся.
– Нет ещё.
– Почему?
– Денег нет. Я посчитал – если платить кредит и коммуналку, то на абонемент не хватает. Только если на еде экономить.
– Ну, экономь, – пожала я плечами. – Или ищи подработку. Ты же взрослый.
Он молчал, смотрел в тарелку.
– Игнат, – сказала я. – Я не злюсь на тебя. Я просто устала. И хочу, чтобы у нас было по-честному. Ты зарабатываешь – я зарабатываю. Ты готовишь – я готовлю. Ты стираешь – я стираю. Когда рука заживёт. А пока... пока ты справляешься. Правда, справляешься.
Он поднял глаза.
– Ты правда так думаешь?
– Правда.
Он улыбнулся. В первый раз за много дней.
А я подумала: может, этот перелом был не зря. Может, иногда надо упасть, чтобы наконец встать и пойти в другую сторону. Не знаю, получится ли у нас. Но попробовать стоит.
Ночью я проснулась от того, что рука опять разболелась. Пошла на кухню за водой и увидела свет в комнате. Игнат сидел за столом с моим блокнотом и ручкой, что-то писал. Перед ним лежали квитанции за коммуналку.
– Ты чего не спишь? – спросила я.
– Считаю, – ответил он. – Пытаюсь понять, сколько нам надо в месяц на жизнь. И как мне заработать на зал, если я всё-таки захочу.
Я постояла, посмотрела на него. Потом пошла за водой и обратно в спальню.
Засыпая, я подумала: а ведь это уже победа. Маленькая, но победа.
Два месяца пролетели как один день. Точнее, как один длинный, тягучий день, полный мелких событий и больших открытий.
Гипс сняли во вторник. Врач долго рассматривал снимки, вертел мою руку, нажимал, крутил, заставлял сгибать и разгибать.
– Срослось хорошо, – сказал он довольно. – Разрабатывать теперь надо. ЛФК, массаж, потихоньку нагружать. Через месяц будете как новая.
Я смотрела на свою руку. Она была худая, бледная, кожа шелушилась, и всё запястье в каких-то пятнах после гипса. Страшная, одним словом. Но моя. Живая. Целая.
Игнат ждал в коридоре. Он сам напросился меня сопровождать, сказал, что у него как раз выходной. Я не спорила. За эти два месяца он изменился. Не скажу, что стал идеальным мужем, но изменился точно.
Когда мы вышли из больницы, он спросил:
– Домой или может, поедим где-нибудь? В честь такого события.
– Домой, – ответила я. – Хочу нормально поесть. Своей рукой.
Он улыбнулся. За эти два месяца он научился улыбаться по-другому. Не той снисходительной усмешкой, которой он награждал меня раньше, глядя на мою картошку. А по-человечески, тепло.
Дома всё было по-прежнему. И по-другому одновременно.
На кухне по-прежнему стояли его банки с белковым порошком и добавками. Но теперь они занимали только одну полку, а не всю кухню. Игнат сам перебрал их, выкинул просроченное, остальное аккуратно расставил.
В шкафу висели его спортивные футболки. Некоторые он всё-таки испортил, когда учился стирать, но самые дорогие уцелели. Он теперь сам за ними следил.
На холодильнике висел листок с расчётами. Игнат всерьёз увлёкся планированием бюджета. Он нашёл себе подработку – по вечерам делал сайты для мелких фирм, у него это неплохо получалось. Деньги небольшие, но на абонемент и протеин хватало.
Я села за стол, провела ладонью по гладкой поверхности. Левая рука всё ещё плохо слушалась, но правая уже почти не болела.
– Чаю хочешь? – спросил Игнат.
– Хочу.
Он поставил чайник, достал чашки, заварку. Всё сам. Раньше он даже не знал, где у нас чай лежит.
– Даш, – сказал он, садясь напротив. – Я хочу поговорить.
– Давай.
– Я всё это время думал. Про нас. Про то, что было. Про то, что я натворил.
Я молчала, ждала.
– Я не оправдываюсь, – продолжил он. – Просто хочу, чтобы ты знала. Я реально не понимал. Жил как во сне. Думал, что всё само собой происходит. Еда в холодильнике появляется, деньги на карточке капают, вещи чистые висят. Я даже не задумывался, откуда это берётся.
Он замолчал, покрутил в руках пустую чашку.
– А когда ты руку сломала, я как будто проснулся. Сначала злился, да. Думал, ну вот, теперь мне придётся всё делать самому. А потом... потом понял, что ты это делала годы. Годы, Даша. А я даже спасибо не сказал ни разу.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то, от чего у меня защемило сердце.
– Прости меня, – сказал он тихо. – За всё прости.
Я смотрела на него и думала. Вот он сидит напротив, мой муж. С которым мы прожили пятнадцать лет. Который бесил меня, обижал, обесценивал. Который сейчас смотрит на меня и ждёт ответа, как провинившийся мальчишка.
– Я не знаю, Игнат, – сказала я честно. – Я не знаю, смогу ли я забыть. Те слова, тот взгляд, когда ты сказал, что я сама виновата, что упала. Это не выкинешь из памяти.
Он кивнул.
– Я понимаю.
– Но я вижу, что ты стараешься, – добавила я. – И это уже много. Раньше ты даже не пытался.
– Я буду стараться дальше, – сказал он. – Я не умею обещать, что стану идеальным. Но я буду делать. Каждый день. По чуть-чуть.
Я протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.
– Посмотрим.
Чайник закипел и щёлкнул, выключился. Игнат встал, заварил чай, разлил по чашкам. Сел обратно.
– Ты на работу когда выходишь? – спросил он.
– На следующей неделе. Пока удалённо, а там видно будет.
– Я тут посчитал, – он замялся. – Если тебе тяжело будет, я могу ещё подработку взять. Пока рука не окрепнет.
Я улыбнулась.
– Справимся.
Вечером я впервые за два месяца готовила сама. Решила пожарить картошку. Настоящую, с луком, на подсолнечном масле, как я люблю. Рука немного уставала, но в целом получалось. Я чистила, резала, кидала на сковороду, и на душе было тепло и спокойно.
Игнат пришёл с кухню, когда картошка уже шкворчала, распространяя по квартире тот самый запах, от которого у любого нормального человека текут слюнки. Он остановился в дверях, посмотрел на сковороду, на меня, открыл рот.
Я замерла. Сейчас начнётся? Сейчас он скажет про углеводы, про то, что это вредно, про то, что надо есть брокколи?
Он помолчал, потом подошёл, заглянул в сковороду.
– Вкусно пахнет, – сказал он. – Скоро?
– Минут через десять.
– Я пока накрою на стол.
Он достал тарелки, вилки, хлеб. Порезал помидоры и огурцы, которые сам купил утром в магазине. Поставил всё на стол.
Мы сели ужинать. Картошка получилась рассыпчатая, с румяной корочкой, именно такая, как я люблю. Игнат ел молча, но без брезгливости. Обычно ел, как обычную еду.
– Вкусно, – сказал он, доедая. – Спасибо.
Я кивнула.
После ужина он помыл посуду. Сам. Я сидела на диване, смотрела телевизор и слушала, как вода шумит на кухне. И думала.
О том, что жизнь всё-таки удивительная штука. Ещё два месяца назад я лежала здесь же, с гипсом, и думала, что всё рухнуло. Что семья разваливается, что я одна, что дальше будет только хуже.
А теперь... теперь я не знала, что будет дальше. Но одно знала точно: я больше никогда не буду терпеть то, что терпела раньше. Я больше не буду молчать, когда меня обижают. Я больше не буду тащить на себе то, что должны тащить двое.
И если Игнат сорвётся, если снова начнёт смотреть на меня сверху вниз и говорить, что у меня бока висят, я уйду. Просто соберу вещи и уйду. Потому что я это заслужила – жить с уважением к себе.
Но пока... пока он старался. И я решила дать ему шанс.
Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала дыхание Игната рядом. Он спал и во сне улыбался чему-то. Я осторожно погладила его по голове и отвернулась к стене.
Странное дело. Я вдруг поняла, что благодарна той наледи на лестнице. Если бы не она, я бы так и жила. Тащила, молчала, терпела. Считала, что любовь – это жертва. А теперь я знаю: любовь – это когда уважают твой труд. Даже если этот труд – просто жареная картошка.
Утром я проснулась от запаха. Игнат стоял у плиты и жарил яичницу. У него получалось уже почти хорошо – желтки не растеклись, край не подгорел.
– Проснулась? – спросил он, увидев меня. – Садись завтракать. Я тут это... решил сегодня в зал сходить. Можно?
Я села за стол.
– Можно.
– Я быстро, часа полтора. Потом в магазин схожу, у нас хлеб заканчивается.
– Хорошо.
Он поставил передо мной тарелку, сел напротив. Мы ели молча, и в этой тишине не было напряжения. Было что-то другое. Мир, наверное.
– Даш, – сказал он вдруг. – А ты когда-нибудь простишь меня? Совсем?
Я посмотрела на него. На его глаза, в которых больше не было той противной снисходительности. На руки, которые теперь умели мыть посуду и резать хлеб.
– Я уже простила, – сказала я. – Но забыть – не обещаю. Придётся тебе жить с этим.
Он кивнул.
– Я согласен.
После завтрака он ушёл в зал, а я осталась одна. Подошла к окну, посмотрела на улицу. Там уже почти сошёл снег, солнце светило по-весеннему ярко. На лестнице, наверное, уже сухо. Можно ходить и не бояться упасть.
Я улыбнулась своим мыслям и пошла на кухню. Достала картошку, лук, масло. Решила нажарить побольше – Игнат придёт голодный после тренировки.
Пусть ест. В конце концов, картошка – это просто еда. А еда – это жизнь. Моя жизнь. Которую я теперь буду жить сама. Рядом с ним, но не вместо него.
За окном светило солнце, на сковороде шкворчала картошка, и впервые за долгое время мне было по-настоящему хорошо.