— Гена, ты совсем? — Люся стояла в дверях кухни и смотрела на мужа с выражением, которое он хорошо знал. Не гнев. Хуже — усталое разочарование. — Сегодня какой день, напомнить?
Геннадий сидел за столом в пальто, которое так и не снял. Голова гудела. На столе перед ним стояла пустая кружка. Он смотрел в неё, как в колодец.
— Восьмое, — сказал он.
— Восьмое, — повторила Люся. — Умница. И?
— И март.
Люся сняла фартук, аккуратно повесила на крючок у холодильника и вышла из кухни. Геннадий слышал, как в комнате щёлкнул телевизор. Потом выключился. Потом снова щёлкнул.
Они жили в этой двушке в Рязани уже восемнадцать лет. Сын Артём давно перебрался в Москву, присылал деньги на дни рождения, иногда звонил. Дочь Оля жила через два квартала, забегала по пятницам с внучкой Дашей.
Геннадий работал на заводе — мастером смены. Последние два года давались тяжело: сокращения, переработки, начальство, которое само не понимало, чего хочет. Он приходил домой выжатый. Садился к телевизору. Иногда звал Витька, соседа по лестничной клетке, и они сидели на кухне у Витька под незамысловатую закуску.
Вчера так и получилось. Только затянулось дольше обычного.
Геннадий встал, снял наконец пальто, повесил в коридоре. Посмотрел на себя в зеркало у вешалки: мятый воротник, трёхдневная щетина, под глазами синева. Не Ален Делон, прямо скажем.
— Люсь, — позвал он.
Молчание.
— Людмила Николаевна, — попробовал он снова.
— Чего? — отозвалась она из комнаты, и в этом «чего» было всё: и вчерашний вечер, и пустая бутылка, которую она нашла в мусорном ведре, и то, что он забыл купить хлеб, о котором она просила ещё в среду.
— Я выйду на часок.
— Иди.
Это «иди» тоже было особенное. Не разрешение. Констатация факта.
На улице светило мартовское солнце — то самое, холодное и яркое, которое обещает весну, но пока ничего не греет. Геннадий застегнул пальто до подбородка и пошёл в сторону рынка. Там по праздникам торговали цветами прямо с машин.
Денег в кармане было негусто. Он знал это, ещё не проверяя: помнил, как вчера рассчитывался с Витьком за магазин. Пошарил по карманам — двести рублей бумажкой и горсть мелочи. На цветы не хватит. На приличные — точно.
Он остановился у бордюра, пропуская машину. Мужчина напротив нёс тюльпаны, завёрнутые в блестящую бумагу. Ещё один — с хризантемами. Геннадий смотрел на них и чувствовал что-то неприятное: не зависть, а скорее стыд, который никуда не денешь.
Люся никогда не устраивала сцен из-за цветов. Никогда не говорила: «Вот Колин муж подарил, а ты…» Она вообще не сравнивала. Это было, пожалуй, хуже. Сравнения можно оспорить. А молчание — нельзя.
Он помнил, как дарил ей цветы в самом начале. Они познакомились в 1994-м, на дне рождения общего знакомого. Люся смеялась громко, запрокидывая голову, — так, что смеялась вся комната. Геннадий тогда весь вечер смотрел на неё и ни разу не решился подойти. Позвонил через три дня, взяв номер у именинника.
На первое свидание принёс три гвоздики — больше денег не было, он тогда только устроился на завод учеником. Люся взяла их обеими руками, как берут что-то хрупкое.
— Спасибо, — сказала она просто.
И всё. Никаких «ой, зачем», никаких «не надо было тратиться». Просто взяла и поставила в стакан с водой прямо на улице, у кафе, где они встретились.
Геннадий стоял у рынка и смотрел на цены. Розы — четыреста за штуку. Тюльпаны — сто пятьдесят. На его двести рублей — ничего нормального.
Он отошёл в сторону, к скамейке у детской площадки. Сел. Площадка была пустая — рано ещё, холодно. На качелях висел потрёпанный шарфик, забытый кем-то с осени.
Рядом остановился молодой парень. Лет двадцать пять, не больше. Держал в руках букет — белые хризантемы, штук десять, в аккуратной упаковке. Стоял и смотрел в телефон. Потом набрал номер. Послушал. Набрал ещё раз.
— Не берёт, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь.
Геннадий промолчал.
Парень набрал в третий раз. Сел на другой край скамейки. Положил букет рядом.
— Договорились здесь встретиться, — сказал он, будто объясняя самому себе. — Полчаса уже жду.
— Бывает, — отозвался Геннадий.
— Она вчера сама предложила. Сюда прийти. А теперь не отвечает.
Геннадий посмотрел на букет. Хорошие хризантемы. Свежие.
— Значит, что-то случилось, — сказал он без особой уверенности.
— Или передумала, — сказал парень. — Скорее второе. — Он смотрел в телефон ещё несколько секунд, потом убрал его в карман. Взял букет, повертел в руках. — Слушайте, возьмите.
Геннадий поднял взгляд.
— Серьёзно. — Парень встал. — Всё равно выброшу. Жена есть?
— Есть.
— Вот. — Он протянул букет. — С праздником её.
Геннадий взял букет, ещё не совсем понимая, что происходит. Хризантемы были тяжёлые, прохладные.
— Спасибо, — сказал он.
Парень уже шёл в сторону остановки, руки в карманах.
Геннадий остался сидеть с букетом. Потом встал, поправил упаковку. Пошёл домой.
По дороге его окликнула соседка с третьего этажа — тётя Нина, вечный источник новостей про весь подъезд.
— Геннадий Иванович, батюшки. Это кому?
— Люсе.
— Вот правильно, — одобрила тётя Нина с таким видом, будто сама это организовала.
Дома было тихо. Телевизор не работал. Геннадий снял ботинки в прихожей, прошёл в кухню. Люся сидела за столом с чашкой чая, читала что-то на телефоне. Подняла взгляд.
Он молча положил букет на стол перед ней.
Люся смотрела на хризантемы. Потом на него. Потом снова на хризантемы.
— Откуда?
— Купил.
— На что купил?
Геннадий секунду помолчал.
— Занял у Витька.
Она взяла букет. Поднесла к лицу — хризантемы почти не пахнут, она это знала, но всё равно поднесла.
— Поставить надо, — сказала она. — Ваза на антресолях.
— Я достану.
Он полез на антресоли, нашёл вазу — высокую, стеклянную, которую они купили ещё на совместную жизнь и с тех пор почти не доставали. Набрал воды. Поставил цветы.
Люся переставила вазу на подоконник, где светлее.
— Садись, — сказала она. — Картошка есть, разогрею.
Они сидели за кухонным столом. За окном редкими прохожими двигалась улица. Люся рассказывала, как Оля звонила утром и обещала заехать с Дашей к вечеру. Геннадий слушал, ел картошку.
— Помнишь, — сказала Люся вдруг, — как ты меня однажды встречал с работы, и ты принёс гвоздику. Одну. Говорил, что букет нести неудобно, потому что сумку нёс мою.
— Помню.
— Я тогда подумала: вот нормальный человек. — Она улыбнулась в чашку. — Не стал придумывать красивую ложь. Сказал как есть.
Геннадий посмотрел на хризантемы на подоконнике.
— Люсь, — сказал он.
— Чего?
— Эти цветы — не купил я. Парень на скамейке отдал. Его девушка не пришла, он не захотел выбрасывать.
Люся помолчала. Потом снова посмотрела на букет.
— И что?
— Ничего. Просто. Ты сказала — нормальный человек, который не придумывает. Вот и говорю.
Она поставила чашку. Встала. Подошла к окну, поправила хризантему, которая чуть наклонилась.
— Хорошие цветы, — сказала она. — Свежие. Тот парень с вкусом.
Геннадий смотрел на её спину.
— Ты не сердишься?
— На что? — Люся обернулась. — На то, что ты принёс цветы? Нет.
— На то, что не купил.
Она секунду смотрела на него, и в этом взгляде было что-то, что он не сразу разобрал. Не обида. Не прощение. Что-то более спокойное.
— Гена, мы с тобой восемнадцать лет женаты. Ты думаешь, я не знаю, сколько у тебя было денег в кармане?
Он не ответил.
— Иди руки мой, — сказала Люся. — Оля к шести приедет, надо прибраться немного.
К вечеру пришла Оля с пятилетней Дашей. Даша сразу побежала к подоконнику, ткнула пальцем в хризантемы.
— Деда принёс?
— Деда, — сказала Люся.
Даша посмотрела на деда с очевидным уважением.
Они пили чай вчетвером. За окном темнело. Геннадий слушал, как Оля рассказывает что-то про работу, как Даша требует ещё печенье, как Люся смеётся — не громко, но по-настоящему.
Позже, когда Оля с Дашей ушли и Люся мыла чашки, Геннадий снова посмотрел на хризантемы. Они стояли ровно. Белые в темноте подоконника.
Тот парень со скамейки сейчас, наверное, ехал домой один. Или не один — всякое бывает. Геннадий не знал его имени и не узнает никогда.
Но цветы стояли на их подоконнике. И это было что-то вроде правды.