— Ты опять пришла в полночь. И не звонила.
Рита поставила сумку у порога, не торопясь снимать куртку.
— Мама, половина одиннадцатого. Я взрослая.
— Взрослая. — Валентина повторила это слово так, будто оно что-то доказывало. — Взрослые не шляются непонятно где с непонятно кем.
Рита прошла на кухню, налила воды из-под крана. За спиной мать продолжала говорить — привычно, как радио, которое невозможно выключить. Про то, что мужчины думают только об одном. Про то, что Рита ещё пожалеет. Про то, что она, Валентина, в своё время тоже думала, что умнее всех.
Рита слушала и думала: двадцать два года. Двадцать два года она слышит одно и то же.
Валентина работала диспетчером на автобазе — сменами, иногда ночью. Когда Рита была маленькой, мать брала её с собой, усаживала на продавленный диван в комнатке отдыха, и Рита засыпала под треск рации и мамин голос, чёткий и строгий: «Второй, приём. Второй, ответьте». Дома этот голос звучал иначе — тревожно, на грани раздражения.
Отца Рита не помнила. Не потому что он умер — просто ушёл, когда ей было три года. Валентина не любила об этом говорить, но однажды, когда Рите было лет двенадцать, всё-таки сказала: «Он нашёл себе помоложе. Вот тебе и вся романтика».
С тех пор при слове «романтика» у матери делалось особое выражение лица.
Серёжа появился в жизни Риты на третьем курсе — тихо, без всякой романтики. Он просто всегда оказывался рядом: подвозил домой после пар, приносил конспекты, когда она болела, звонил поздно вечером и говорил ерунду про кино и погоду. Рита не сразу поняла, что это и есть то самое.
Маме она про Серёжу не говорила. Не потому что боялась — просто устала объяснять. Любое имя, произнесённое в этих стенах, немедленно превращалось в предмет разбора. Чем занимается? Чьи родители? Не пьёт? Не гуляет? А ты уверена?
Однажды Рита пришла домой и застала мать за странным занятием: та сидела на кухне и смотрела в окно, держа в руках кружку с давно остывшим чаем. Просто сидела и смотрела.
— Мам?
— А? — Валентина вздрогнула. — Ты пришла. Есть будешь?
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Устала.
Рита села напротив. Мать была ещё не старая — сорок четыре года, крепкая, с прямой спиной, с тёмными волосами без единой седины. Красивая, если честно. Только взгляд всегда такой — будто ждёт удара.
— Ты давно куда-нибудь ходила? — спросила Рита.
— Куда?
— Ну, не на работу. В кино, в кафе.
Валентина усмехнулась.
— Некогда мне по кафе ходить.
— Некогда или не с кем?
Мать поднялась, начала возиться у плиты.
— Рита, не начинай.
Но Рита уже думала. Думала давно, честно говоря. Видела, как мать смотрит на соседку Зинаиду, которая по выходным куда-то уходит нарядная, возвращается поздно и улыбается в подъезде. Видела, как мать листает телевизионную программу и ничего не выбирает. Видела пустые вечера, одинаковые и плотные, как вата.
На следующей неделе Рита зашла к Серёже после пар.
— Мне нужна твоя помощь, — сказала она.
— Я слушаю.
— У тебя дядя Анатолий работает в строительном управлении?
Серёжа поднял брови.
— Борисыч? Работает. А при чём тут он?
— Он же разведён?
— Ну да, уже года три. А ты откуда знаешь?
— Ты рассказывал. Сколько ему лет?
— Сорок восемь. Рита, ты меня пугаешь.
Она объяснила. Серёжа сначала засмеялся, потом стал серьёзным, потом снова засмеялся.
— Это авантюра, — сказал он.
— Я знаю.
— Борисыч нормальный мужик. Но он может отказаться.
— Попроси. Скажи, что это важно.
Анатолий Борисович согласился — с условием, что ему объяснят, зачем. Когда Рита объяснила, он помолчал и сказал: «Хорошо. Только это должно быть по-настоящему, не спектакль».
Рита придумала просто: сказала матери, что познакомилась с мужчиной. Серьёзным, взрослым, работает в строительстве. Хочет познакомиться с мамой.
Валентина насторожилась.
— Взрослым — это сколько?
— Сорок восемь.
— Рита!
— Мама, он серьёзный человек.
— Он тебе в отцы годится!
— Ты всегда говоришь, что молодые безответственные. Ну вот, не молодой.
Валентина сложила руки на груди.
— Не нравится мне это.
— Просто познакомься, — попросила Рита. — Один раз. Ради меня.
В воскресенье Анатолий Борисович пришёл в половину третьего, минута в минуту. Принёс хризантемы — не пышный букет, а скромный, аккуратный. Был в тёмно-синей куртке, постриженный, без спешки. Когда Валентина открыла дверь, он сказал «Добрый день» и не стал улыбаться шире, чем нужно.
Рита наблюдала из кухни.
Мать провела его в комнату. Усадила. Принесла чай — сама предложила, Рита не просила. Борисыч пил аккуратно, смотрел прямо, отвечал на вопросы без вилянья. Да, разведён. Сын двадцати лет, учится в Екатеринбурге. Квартира в этом же районе. Работает начальником участка, не прорабом, именно начальником — Валентина уточнила, и он ответил без обиды.
Рита в какой-то момент перестала следить и просто мыла посуду. Слышала голоса — ровные, без напряжения. Потом смех матери — настоящий, не вежливый.
Через полтора часа Анатолий поднялся уходить. В прихожей он сказал:
— Валентина, я хотел бы пригласить вас. Не Риту. Вас. Если вы не против.
Рита стояла за дверью кухни и не дышала.
— Куда? — спросила мать.
— Есть хорошая выставка в краеведческом. Там про тридцатые годы, строительство района. Может, неинтересно, но я давно хотел сходить.
— Почему неинтересно, — сказала Валентина. — Интересно.
Когда за ним закрылась дверь, мать вернулась на кухню. Постояла. Посмотрела в окно.
— Рита.
— Что?
— Он на тебя смотрел?
Рита обернулась.
— Мама, он смотрел на тебя. Весь вечер.
Валентина взяла со стола хризантемы, понюхала — зачем-то, хризантемы же не пахнут, — и пошла искать вазу.
Они ходили на выставку в следующую субботу. Потом — в кино. Потом Анатолий Борисович пришёл помочь с батареей, которая подтекала с осени, и Рита нарочно ушла к Серёже, чтобы не мешать.
— Ну как твоя мама? — спрашивал Серёжа.
— Вчера позвонила мне в восемь утра спросить, можно ли носить серые сапоги с бордовым пальто.
— И?
— Я сказала, что можно. Она сказала «ладно» и повесила трубку.
Серёжа смотрел на неё.
— Это победа? — спросил он.
— Это лучше, — сказала Рита. — Это намного лучше.
Она не ждала, что всё изменится быстро. Мать всё ещё иногда делала то выражение лица — настороженное, закрытое — когда речь заходила о чём-то личном. Всё ещё говорила «посмотрим» там, где другой человек сказал бы «хорошо». Всё ещё звонила Рите поздно вечером и молчала несколько секунд, прежде чем сказать, зачем звонит.
Но однажды Рита пришла домой и застала мать за тем же занятием: сидела на кухне и смотрела в окно, держа кружку с чаем.
— Мам?
— А? — Валентина обернулась. — Пришла. Садись, я сейчас.
Рита посмотрела на мать внимательно.
— Ты чего улыбаешься?
— Улыбаюсь?
— Улыбаешься.
Валентина поставила кружку.
— Анатолий предложил съездить в Углич на майские. Там монастырь, он давно хотел.
— И?
— Я сказала, что подумаю.
— Мама.
— Что?
— Скажи «да».
Валентина посмотрела на дочь долгим взглядом — таким, каким смотрят, когда хотят возразить, но не знают как.
— Ладно, — сказала она наконец.
Всего одно слово. Но Рита слышала в нём кое-что ещё.