Аддикции существуют нескольких типов. Есть — взрослая, невротическая. Человек осознаёт свою зависимость, признаёт вину и идёт к объекту с извинениями и предложением себя. А есть — инфантильная, психотическая. Здесь нет ни осознания, ни действий. Есть только символы, регресс и полная потеря контакта с реальностью. Сегодня я расскажу об этом типе. О тех, кто вместо того, чтобы подойти, покупает постель с кошками, одежду с кошками, набивает татуировки кошек и пишет странные посты, адресованные никому. О тех, кого невозможно понять, невозможно догнать, невозможно даже обвинить — потому что они сами не понимают, что творят.
Два мира аддикции
В моих мемуарах вы видели много примеров аддиктов. Бобик, например, пытался удержать меня в реальности — писал, требовал, извинялся. Его поведение было направлено на меня, даже если это было уродливо и деструктивно. Это был контакт. Тарас просто исчез от стыда, не выдержав груза собственной никчёмности. Стас бегает туда-сюда в истериках. Игорь ушёл в параллельную реальность.
Я не слежу за ним. Это бессмысленно и вредно для психики — стоять у клетки с больной обезьяной и пытаться понять логику её криков. В психиатрии есть понятие «профессиональной деформации»: врачи, годами работающие с тяжёлыми пациентами, теряют способность видеть мир вне клинической картины. Я не психиатр. У меня был одно время интерес общения с психическими больными, но это было очень страшно. Я общалась с людьми с шизофренией из любопытства, но очень быстро поняла, что это может свести с ума. Точнее, это очень интересно, но не безопасно для психики. Знаете, чем опасны психи? Они вовлекают в свою реальность. Невозможно общаться на разных языках, человек — существо коллективное и имеет способность адаптации к оппоненту. За 4 года общения с Бобиком я чувствовала, как плывут мои мозги. Не от того, что я ему верила (я не верила), а от того, что он умеет общаться только с помощью газлайтинга и больше никак. Это был его единственный язык. У меня создавалось ощущение, что я общаюсь с инопланетянином, который меня не слышит, не понимает, который тянет меня за руку в сторону смерти. Напомню, что от Бобика меня спасали специалисты. Психологи, полиция, спецслужбы. Не стоит недооценивать аддиктов и их влияние на сознание. Вы видите меня — Госпожу, которая знает о мире любви и власти все. Но вы должны увидеть и другое: даже я не смогла справиться в одиночку. Когда ты адекватен, а рядом с тобой неадекват, происходит смешение, как если взять томантный сок и налить его в грязную жижу. Пить его уже нельзя. Реабилитация заняла целый год.
Поэтому я, получив опыт общения с психически-нездоровым человеком (Бобиком), в этот опыт повторно не пойду. Но как психолог я знаю об аддикциях всё, и болезнь Игоря — идеальный пример второго, инфантильно-психотического типа.
Игорь создал свой канал. С самого первого дня он оформил его кошачьей символикой. Не потому, что любит кошек. А потому, что меня зовут Кошка. Он не мог прийти ко мне, не мог написать, не мог извиниться. Вместо этого он построил храм из символов, надеясь, что я зайду и увижу. Это не любовь. Это регресс. Это попытка ребёнка вернуть мать, разложив вокруг её вещи. Косметичку, кухонный фартук, мочалку и духи.
Представьте человека, который потерял объект своей аддикции. Что делает нормальный аддикт? Он идёт к объекту. Он пишет. Он просит прощения. Он предлагает себя. Даже если его отвергают — он хотя бы пытается. Эти люди — мой материал. Из них можно сделать что-то достойное, подчинив. Но это путь долгий. Стас и Олег тому примеры.
А теперь представьте другую картину.
Человек не идёт. Не пишет. Не извиняется. Вместо этого он идёт в магазин и покупает постельное бельё с кошками. Ловит кошку на улице и фоткается с ней. Он вешает на стены картинки с кошками. Он набивает татуировку с кошкой. Он пишет в своём канале посты, полные кошачьей символики. Он страдает, но не делает ни одного шага в сторону реального контакта. Он демонстрирует все это лишь с одной целью: манипулировать вниманием, чтобы заставить сделать шаг в свою сторону. Сопровождая все это громким плачем и истерикой (что тоже является детской манипуляцией).
Это не бред. Это — особая форма аддикции. Инфантильная. Психотическая. Регрессивная.
Психология регресса: возвращение в детство
Чтобы понять этот феномен, нужно заглянуть в возраст 2-3 года.
Когда маленький ребёнок теряет мать, он не идёт к ней с извинениями. Он не говорит: «Прости, я был неправ». У него нет для этого ни слов, ни психической структуры. Вместо этого он берёт предмет, напоминающий мать, — мягкую игрушку, кусочек ткани, что-то, пахнущее ею. И он сливается с этим предметом. Он создаёт иллюзию присутствия через символ. Он ждет, когда мама придет. Он плачет громче и громче. Но сам он к маме не пойдет. Ребенок более старшего возраста способен успокоиться и прийти к маме, как ни в чем ни бывало. Маленький — нет. Он будет сидеть там, где его оставили. Он понятия не имеет в этом состоянии, что у него есть возможность самому подойти к маме. Все дело в том, что ребенок живет с ощущением: «Я зависим от мамы, мама решает, когда мне кушать, когда мыться, когда спать. Мама сама меня позовет или сама ко мне придет. Мама все решает за меня. Мама главная.» Потому мама сама и должна прийти.
То же самое происходит с аддиктом второго типа. Его психика уходит в регресс на уровень 2-3 лет. Объект аддикции становится «матерью». А сам аддикт превращается в ребёнка, который не может действовать, но может замещать.
Но так как я не мать, я ни за кем никуда не хожу, сколько бы они ни плакали. Я понимаю, как устроена психика, не для того, чтобы ей подчиняться. А чтобы ей управлять. А управлять человеком без его воли мне не интересно, я не глава концлагеря, я не получаю удовольствия от чужой боли и страданий. Во всяком случае, не в этом контексте.
Вы уже знаете, что меня зовут Кошка. Это не просто псевдоним. Это часть моей идентичности, мой символ, моя марка. И именно этот символ становится для аддикта второго типа идеальным объектом для замещения.
Почему именно второго? Потому что первый тип находится в состоянии адекватности на уровне восприятия реальности. Вместо растворения в обьекте аддикции он ищет пути к нему. Его аддикция утопила его в состоянии ребенка и детских травм, которые эту аддикцию и провоцируют. Но вне аддикции он сохраняет свою взрослость. И по-взрослому он возвращается (Стас и Олег). Осознав, в чем он был не прав и желая скорее это искупить и забыть, как страшный сон, закрыть гештальт.
Что делает аддикт второго типа? Он не идёт ко мне. Вместо этого он идёт в магазин и покупает постельное бельё с кошками. Он вешает на стены картинки с кошками. Он фотографирует чужих кошек. Он делает татуировку с кошкой. Он окружает себя тысячами кошачьих символов, надеясь, что я это увижу, пойму, оценю.
«Если я покрою свою жизнь кошками, она поймёт, как я её люблю».
И ведь он прав. Я действительно понимаю. Он добился того, ради чего это затеял: чтобы я поняла. И вот здесь смотрите, что происходит:
3-летний ребенок нарисовал маме рисунок, выразил свою любовь, и мама его, конечно же, обнимет, поцелует и простит. За что простит? За поступок трехлетнего ребенка, не страшный, не важный, мелочь детская, а мама ведь не тиран, мама очень любит свое солнышко, который случайно пописал мимо горшка. И он больше так делать не будет, мама ему обьяснит, что так делать нельзя.
А тот же самый 3-летний ребенок, проживший 44 года, он совершал не поступки трехлетнего по отношению к маме, он не всего лишь пописал мимо горшка, он совершал поступки взрослого, по-взрослому: предательство, оскорбления, унижения, самоутверждения. Он по-взрослому уничтожал ту, кто не мать, а лишь ее проекция в его голове, фантазии. Он не щадил эту проекцию, он ее насиловал. Как Бобик газлайтингом. Как Тарас триангуляцией. Как Игорь эмоциональным шантажом (посмотри, как мне плохо без тебя!).
Он раз — и провалился в интеллект 3-летнего. «Уа-уа-уа!» — орет он маме. А мамы-то нет. Я — не мама. Я — не рожала. Я — не позволяла проявлять по отношению к себе хамство и жажду меня уничтожить.
Это магическое мышление в чистом виде. Ребёнок верит, что если он будет держать игрушку, мама появится. Но верит он в это потому, что так всегда происходит, мама всегда возвращается. Аддикт верит, что если он окружит себя кошками, Кошка к нему вернётся. Его вера основана на детской травме, которая могла возникнуть, если мать была эмоционально-недоступной. Травма возникла однажды, в сознании ребенка, и осталась там навсегда, как боль. И каждый раз она возвращается в виде триггера. Триггер заставляет эту рану ожить, как если расковырять ножом заживающую болячку на ноге.
Кошка на постели, кошка на стене, кошка на улице, кошка под кожей — это не просто украшения. Это крик. Это мольба. Это попытка создать иллюзию присутствия через символ. Это надежда, что мама вернется, ведь мама возвращалась всегда. Мама. Не я.
Он не может пойти ко мне. Он не может сказать: «Прости, я был неправ». Вместо этого он идёт в тату-салон и терпит боль, чтобы я увидела и поняла. Но я не вижу. Или вижу, но это ничего не меняет. Потому что кошки вокруг него — это не я. Это только символ. Замещение. Фетиш. И знание, что мама откликнется, сжалится, пожалеет.
Он кладёт кошек на постель. Спит с ними. Пишет о них. Создаёт целый мир, в котором я присутствую, но — нереально. Безопасно. Так, как это доступно ребёнку. Он придумал себе этот мир, и ему в нем волшебно. Помните, каждый из вас в детстве представлял себя принцессой, завернувшись в тюль, будто это бальное платье, или воином, держа палку в руках, словно это меч? Дети окружают себя волшебством.
Аддикт спит на постельном с кошками, и представляет, что со мной — кошка рядом, вот она, под ним, на нем, вокруг него, рядом. Он зарывается в это и ждет. Он верит в то, что это поможет. Как верят гадалкам, делающим привороты. Для него это — приворотный обряд, магический атрибут. Не свечи и полынь, а постельное белье и чужая кошка, какая разница? Кто смотрел Битву Экстрасенсов, помнит, что «маги» там использовали атрибуты, кто во что горазд.
Часть 3. Анатомия регресса: почему психика выбирает этот путь
С точки зрения клинической психологии, такое поведение указывает на глубокое нарушение контакта с реальностью. Это не просто аддикция. Это аддикция, осложнённая пограничной структурой личности и слабой эго-идентичностью. Человек не повзрослел. Он себя придумал! Он придумал, будто он весь такой важный павлин. Он придумал, будто он весь такой Господин. Он придумал, будто он — важная персона. Но под этой выдумкой сидит трехлетний ребенок, который не знает, как жить: он не знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Его выдуманный образ не соответствует его уровню интеллекта.
А теперь самое страшное: ему 44, но по интеллекту всего лишь 3. Ему надо повзрослеть на 41 год. Но как?!
У такого человека нет целостного «я». Его личность собрана из осколков, как разбитое зеркало. И в каждом осколке отражается объект аддикции, но собрать их в единый образ невозможно.
Поэтому вместо действия — символ. Вместо извинения — пост. Вместо реального контакта — спиритические сеансы, гадания на таро, консультации у астрологов.
Человек может интеллектуально понимать, что происходит. Просто потому, что за 44 года он адаптировался. Он может даже осознавать свою вину. Но эмоционально он находится в другом возрасте, в другом мире, где нет слов, а есть только образы.
И вот здесь кроется ключ: он осознает вину, подсознательно. А сознательно он себя придумал кем-то другим. Вина управляет им из подсознания, поэтому его аддикция становится все глубже, тяжелее, более сумасшедшей. Потому что вина очень коварна. Она не отпустит.
А сознательно он — не тот, кто унижается и подчиняется, он — Царь. А Царь не может быть виноват.
Это и убивает людей. Чувство вины.
Вина не отпускает, потому что она — это энергия незавершённого действия, застывшая в теле и психике. Человек расщеплён: его сознательная часть («придуманный другой») пытается жить свою жизнь, но его подсознательная часть застряла в прошлом моменте, где он, по его ощущению, совершил непоправимое. Эта застывшая энергия требует завершения — искупления или наказания. И поскольку сознание отказывается признавать вину и встречаться с ней лицом к лицу (чтобы прожить и отпустить), подсознание берёт управление на себя. Оно начинает бесконечно искать это наказание в реальности, затягивая человека во все более тяжелые формы аддикций и саморазрушения, потому что только через страдание (которое дает зависимость) оно пытается «уравновесить» ту самую первопричинную вину.
Спасение — осознать, признать, извиниться. Но для этого нужно повзрослеть. А как — они не понимают. Поэтому они и ждут свою мамку до самой своей смерти.
Запомните: если вы перед кем-то виноваты — это вас разрушит. Таков закон вселенной. Так устроена психика. Так работает карма.
Часть 4. Почему с такими аддиктами невозможно взаимодействие
Теперь становится понятным, почему я называю аддиктов этого типа «недосягаемыми»?
К ним невозможно подойти с рациональными требованиями. «Извинись» — не работает, потому что нет «я», которое может извиниться. Игорь читал об этом в моих мемуарах десятки раз, но продолжает игнорировать. «Предложи себя» — не работает, потому что нет «себя», готового к предложению, есть лишь придуманный образ «Я — Царь!». А царь не бывает виноватым. Даже если он — тиран. Он же царь, ему все простительно. «Объяснись» — не работает, потому что объяснения требуют взрослой речи, а здесь — ребенок, придумавший себя Царем.
Их поведение выглядит как бред. Оно не поддаётся логике. Оно отталкивает. Оно вызывает желание отгородиться, закрыться, убежать.
Контакт с таким человеком — это контакт с газлайтером. Он продолжит внушать, что он Царь, он продолжит отрицать реальность (вину, предательство), он будет внушать, что этого не было, он будет требовать не обращать на это внимания, ведь он же не обращает. Так всегда делал Бобик. «Да ладно, я уже все забыл.»
Именно поэтому меня часто обвиняют в жестокости. «Ты могла бы быть мягче», «Ты могла бы объяснить», «Ты могла бы дать шанс».
Но как объяснить тому, кто не слышит? Как дать шанс тому, кто не способен его взять? Как быть мягкой с тем, кто живёт в мире галлюцинаций? Как с ним общаться, если он из параллельной Вселенной?
С аддиктами второго типа есть только два варианта:
Первый — подчинить. Если человек способен к контакту (пусть даже через регресс), его можно структурировать. Это делай. Это не делай. Сделал? Получи наказание, чтобы запомнил и больше так не делал. Дать форму. Сделать рабом, слугой, функцией. Это единственный способ превратить его хаос в нечто осмысленное. Это — Бобик. Бобик был послушным. С ним можно было бы существовать, если бы он был немым. Он везде меня сопровождал и спонсировал, не ограничивая мою свободу.
Второй — избегать. Если человек не способен даже на это, если его мир полностью закрыт для реальности, остаётся только одно: не трогать. Не комментировать. Не реагировать. Ждать, пока либо иллюзия рассеется, либо человек исчезнет в ней навсегда. Это — Игорь. Его реальность — я не его мать, и я не выполню функций его матери.
Игорю стоит понять одно: я все видела, я все поняла, я не приду, потому что это не то, что мне нужно. Но если он поймет, что мне нужно, он повзрослеет. Если он предложит, что мне нужно — он еще повзрослеет. Именно так и происходит взросление: человек начинает осознавать, что мир ему — не мама, что я ему — не мама, что кроме него есть люди, что каждый из людей на планете Земля имеет свой собственный внутренний мир, свои потребности, и что взрослые люди взаимодействуют с этими потребностями друг друга. Даже в рабстве и службе они удовлетворяют мои потребности в обмен на удовлетворение их потребностей (моего внимания).
Часть 5. Что происходит дальше
Дальше возможны два сценария.
Первый, позитивный. Регресс достигает дна. Человек перестаёт писать, перестаёт замещать, остаётся один на один со своими символами. В какой-то момент он понимает, что кошки не греют, что символы не заменяют реальность. Что я не мать. Что он — виноват. Что чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Это как понимание, что кукла стоит денег, ее не получить истерикой в магазине, ее можно только попросить у мамы, а ради этого надо еще и постараться: помыть посуду, например. В пять лет ребенок закатит истерику, а в 8 уже нет, потому что он на три года повзрослел, и для него самого уже будет диким закатить истерику маме в магазине.
У одной моей подруги дочь в возрасте 2-3 лет закатывала дикие истерики, подруга не знала, что делать. Но к 5 годам ее дочь стала спокойной, воспитанной и нежной.
И это решает не ребенок, а сама мама: «Ты хочешь эту куклу? Но куклу надо заслужить. Наведи порядок в своей комнате.»
И тогда аддикт либо просыпается и делает реальный шаг, либо исчезает навсегда, продолжая свои истерики. И если ребенок взрослеет, то аддикт, выбравший истерики, остается в возрасте 3 лет. Такой официальный диагноз был у Бобика — его развитие остановилось в возрасте 10-12 лет.
Регресс закрепляется. Человек остаётся в мире символов на годы. Он пишет странные посты, покупает странные вещи, живёт в странной реальности. Он превращается в городского сумасшедшего, которого все жалеют, но никто не может спасти. А затем начинают избегать.
Потому что спасти можно только через взросление.
Спасти могу я. Взять за руку и повести. Потому что никто из вас до чтения этой статьи не понимал и 1/3 всего этого. Люди не копаются в психике, как это делаю я.
Но пока ко мне не пришли, не попросили помощи, моя роль — никакая. Не трогать игрушки. Не комментировать. Не реагировать.
Я — не мать. Я — не супергерой, который, надев на себя черный плащ, летит спасать заблудшие души.
Я — Госпожа. Я жду у своих ног. Я стою очень дорого: беру лишь в тотальное подчинение.
Чтобы быть рядом со мной — нужно отдать свою душу мне.
Потому что единственное, что может вытащить такого человека из регресса, — это момент, когда игрушка перестаёт работать. Когда иллюзия перестаёт греть. Когда ночной инсайт пробивает дневной сон.
Ни моя жестокость, ни моя доброта не изменят этот процесс. Только время. И моя тишина. Из горшка он выползает сам.
Итог
Аддикты второго типа — это особый вызов. Их нельзя понять обычными мерками. Их нельзя прижать к стенке рациональными аргументами. Их нельзя простить, потому что они не просят прощения. Их нельзя наказать, потому что они не чувствуют наказания.
Они живут в параллельной вселенной, где объект любви существует только как символ. И пока этот символ работает, они будут в нём существовать. А когда перестанет — либо проснутся, либо умрут.
Поэтому те, кто обвиняет меня в жестокости, просто не понимают, с кем имеют дело. Я не жестокая. Я вижу реальность. И в этой реальности есть люди, с которыми невозможно взаимодействие. Есть только два пути: подчинить тех, кто способен, и избегать тех, кто нет.
Всё остальное — иллюзия. Такая же, как их кошки, постели и странные посты.
Вы когда-нибудь пытались достучаться до того, кто слышит только собственные галлюцинации? Кто вместо ответа дарит вам символы, вместо шага — привораживает, вместо жизни — спит?
Это не любовь. Это психоз. И лечить его может только психиатр либо Госпожа, подчинившая себе больное.
Те, кто нет, — останутся в своём мире кошек и иллюзий.
Выбор за ними. Мой выбор — быть там, где реальность. И ждать тех, кто готов в неё войти.
🍩 Ваша поддержка помогает мне писать такие разборы: https://dzen.ru/madams_memoirs?donate=true
#Аддикция #Психоз #Регресс #Фетишизация #ИнфантильнаяАддикция #Границы #Реальность #Психология #НевозможныйКонтакт
