Белка и Стрелка и полиция/Глава 20 3 день в сурдокамере
Голос в динамике прозвучал ровно, без тени эмоций, но в этом равнодушии чувствовалась какая-то новая, пугающая торжественность:
— Внимание испытуемым. Третьи сутки испытания начались. Финальный этап. Вам предстоит выдержать двадцать четыре часа непрерывной деятельности. Напоминаем: сон недопустим. Любая попытка заснуть будет пресекаться усилением нагрузки. От вашей выдержки зависит итоговая оценка.
Шарик услышал эти слова сквозь пелену, окутавшую сознание. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, и даже не помнил, как оказался в этом положении. Тело существовало отдельно от разума — тяжелое, чужое, непослушное. Глаза горели, будто в них насыпали песка, веки опухли и не хотели открываться. Каждое движение давалось с таким трудом, словно он поднимал не собственное тело, а многотонный груз.
Галлюцинации вернулись почти сразу. В углах комнаты снова шевелились тени, принимая очертания знакомых фигур. Вот Дядя Фёдор сидит за столом и улыбается. Вот Матроскин стоит у стены, подперев лапой подбородок, и смотрит с укоризной. Вот почтальон Печкин проезжает на велосипеде прямо по потолку.
— Шарик, — позвал голос Матроскина. — Шарик, вставай. Хватит валяться. Корова недоена, дрова не колоты, а ты разлёгся.
— Я не могу, Матроскин, — прошептал Шарик в ответ, не открывая глаз. — Я очень устал. Дай мне поспать хоть немножко.
— Испытуемый Свекольников! — резко вмешался голос из динамика, разрушая иллюзию. — С вами разговаривает галлюцинация. В комнате никого нет. Немедленно поднимитесь и выполните двадцать приседаний.
Шарик с трудом разлепил глаза. Комната была пуста. Только красный глаз камеры смотрел на него с противоположной стены. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он снова упал на мягкий пол.
— Я не могу, — прохрипел он. — Честное слово, не могу. Ноги не держат.
— Можете, — жёстко ответил голос. — Встать! Двадцать приседаний. Выполнять! Здесь вам не 8 марта!
Шарик заставил себя подняться. Мир качнулся, стены поплыли, пол ушел из-под ног. Он ухватился за стену, переждал приступ дурноты и начал приседать. Раз. Два. Три. На пятом приседании он снова чуть не упал, но удержался, вцепившись в мягкую обшивку. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Счёт превратился в мантру, в спасательный круг, за который он цеплялся из последних сил. Двадцать.
— Хорошо, — сказал голос. — Тест на память. Вам будет зачитан ряд из двадцати пяти слов. Запомните их. Повторите через пятнадцать минут.
Слова полились сплошным потоком, не имеющим смысла: горизонт, молоко, спутник, трава, облако, звезда, река, камень, песок, ветер, огонь, вода, земля, небо, космос, ракета, собака, человек, кошка, дерево, дом, окно, дверь, стена, потолок.
Шарик попытался запомнить, но слова вытекали из головы быстрее, чем втекали. Он повторял их шёпотом, но через минуту забывал начало. Когда пришло время отвечать, он смог назвать только двенадцать.
— Неудовлетворительно, — констатировал голос. — Повышаем нагрузку. Физические упражнения в течение двадцати минут, затем повторный тест.
Шарик заплакал. Слёзы текли по морде, смешиваясь с каплями пота, и падали на мягкий пол. Он плакал беззвучно, чтобы не выдать слабости, но камера видела всё. Психологи за стеклом видели эти слёзы, видели эту борьбу, и кто-то из них отвернулся, не в силах смотреть.
— Свекольников, — голос неожиданно смягчился. — Вы можете это сделать. Вы уже прошли двое суток. Осталось меньше одного. Соберитесь.
Он вытер слёзы дрожащей лапой, поднялся и начал упражнения.
В камере капитана Иванова картина была не лучше. Он сидел за столом, уронив голову на руки, и не двигался. Глаза его были открыты, но взгляд отсутствовал, устремлённый в никуда. Он не реагировал на голос, не отвечал на вопросы, не выполнял команд.
— Испытуемый Иванов! — голос звучал всё громче, всё настойчивее. — Ответьте! Ваше состояние критическое! Выполните хотя бы одно движение!
Молчание.
Психологи за стеклом забеспокоились всерьёз. Датчики показывали, что Иванов жив, но мозговая активность снизилась до минимума. Он был в глубоком ступоре, на грани кататонии.
— Приготовиться к остановке испытания, — приказал старший группы. — Если через пять минут не выйдет из состояния, прекращаем.
Но вдруг Иванов шевельнулся. Медленно, очень медленно он поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Губы его шевельнулись, и он произнёс хрипло, почти беззвучно:
— Дают... бери...
Психологи замерли.
— Бьют... беги... — закончил он через долгую минуту. И вдруг горько, надрывно рассмеялся. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип, и он снова замолчал, но глаза его уже не были пустыми. В них теплилась жизнь.
— Иванов, — голос теперь звучал мягко, почти по-человечески. — Сделайте глоток воды. Умойтесь. Вы справляетесь.
Он послушно встал, добрался до умывальника, плеснул водой в лицо. Потом долго стоял, опираясь руками о раковину, и смотрел на своё отражение в металлической поверхности. Оттуда на него смотрел чужой, измождённый человек с красными глазами и серой кожей.
— Кто ты? — спросил он у отражения. — Ты ещё я или уже не я?
— Вы это вы, Иванов, — ответил голос. — И вы почти у цели. Осталось совсем немного.
— Сколько?
— Восемнадцать часов.
— Всего-то, — усмехнулся он. — Полжизни.
Капитан Соколов держался, но и его железная воля начинала давать трещины. К третьим суткам галлюцинации стали постоянными. Стены дышали, пол под ногами двигался, потолок то опускался, готовый раздавить, то улетал в бесконечную высь.
Самым страшным были голоса. Не тот, ровный, из динамика, а другие — тихие, шепчущие, которые звучали прямо в голове.
— Ты слаб, Соколов, — шептал один. — Ты не дотянешь. Ты сломаешься. Ты опозоришься.
— Держись, — шептал другой. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты сможешь.
— Зачем тебе это? — шептал третий. — Кому ты нужен на этой Луне? Ты здесь просто подопытный кролик.
Он не отвечал голосам. Он знал, что это игра уставшего мозга, и просто продолжал делать задания. Тесты, упражнения, лабиринты, задачи. Механически, не думая, на одних рефлексах.
В какой-то момент ему показалось, что дверь открылась и вошла Белка. Настоящая Белка, в белом скафандре, с открытым забралом, с той самой улыбкой, которую он видел в документальных фильмах.
— Ты справишься, Соколов, — сказала она. — Мы верим в тебя.
Он знал, что это галлюцинация, но всё равно улыбнулся в ответ.
— Спасибо, — прошептал он. — Я постараюсь.
— Не старайся, — ответила Белка. — Просто делай. Как мы когда-то.
Она исчезла так же внезапно, как появилась, и Соколов остался один на один с пустой комнатой и красным глазом камеры.
— Испытуемый Соколов, — раздался голос. — Ваши показатели стабильны. Вы лучший в группе. Продолжайте.
Он ничего не ответил. Просто кивнул и взял следующий лист с заданием.
***
Последние часы тянулись бесконечно. Каждая минута длилась час, каждый час — сутки. Все трое существовали уже не в реальном времени, а в каком-то другом, искривлённом пространстве, где прошлое, настоящее и будущее смешались в единый ком боли и усталости.
Шарик перестал различать, где явь, а где галлюцинации. Дядя Фёдор и Матроскин приходили к нему постоянно, садились рядом, разговаривали, спорили, ругались. Иногда приходила мама — та самая, из его щенячьих воспоминаний, тёплая и ласковая. Она гладила его по голове и говорила, что всё будет хорошо.
— Мама, — шептал он. — Я так устал. Можно я посплю?
— Нет, сынок, — отвечала она. — Потерпи ещё немного. Ты же сильный. Ты же мой мальчик.
И он терпел. Ради мамы, которой нет. Ради Дяди Фёдора, который ждёт. Ради Матроскина, который, наверное, сейчас спит в своём кресле и видит сны о Простоквашино.
Иванов разговаривал сам с собой, вспоминая всю свою жизнь. Детство, школу, полицейскую академию, первые дела, первые погони, первые победы и поражения. Он перебирал воспоминания, как чётки, находя в них силы не сломаться.
— Я полицейский, — твердил он. — Я привык к нагрузкам. Я выдержу. Я обязан выдержать. Ради себя, ради Соколова, ради этого глупого пса, который тоже держится.
Соколов молился. Он не был особенно верующим, но сейчас, на грани человеческих возможностей, он обращался к кому-то там, наверху, кто, возможно, слышит. Он не просил лёгкой жизни — просил сил дойти до конца.
Голос в динамике прозвучал неожиданно, когда все трое уже перестали ждать какого-либо финала:
— Внимание испытуемым. Третьи сутки испытания завершены. Шестьдесят четыре часа непрерывной деятельности пройдены. Испытание окончено. Ожидайте открытия дверей.
Сначала никто не поверил. Слова повисли в воздухе, не находя отклика в измученных сознаниях.
— Что? — переспросил Иванов, поднимая голову. — Что вы сказали?
— Испытание окончено, — повторил голос. — Двери будут открыты через несколько минут. Вы справились.
Шарик заплакал. На этот раз громко, навзрыд, не скрывая слёз. Он плакал и смеялся одновременно, обхватив голову лапами и раскачиваясь из стороны в сторону.
Соколов просто закрыл глаза и выдохнул. Один долгий, бесконечный выдох, который, казалось, длился целую вечность.
Когда двери открылись, в проёме стояли медики с носилками, психологи с планшетами и сам инструктор Майор. Немецкая овчарка молча смотрела на каждого выходящего.
Шарик вышел первым из своей камеры. Он шатался, его трясло, глаза дико блуждали, но он шёл сам. Медики хотели поддержать его, но он отмахнулся и побрёл к выходу из коридора.
Иванов вышел следом. Он был бледен, как стена, но на лице его играла странная, безумная улыбка. Увидев Майора, он остановился и, глядя прямо в его янтарные глаза, отчётливо произнёс:
— Всё, что не убивает, товарищ инструктор... закаляет.
Майор ничего не ответил. Только едва заметно кивнул.
Соколов вышел последним. Он двигался ровно, без шатаний, лицо его было спокойно, только глаза провалились глубоко в орбиты, окружённые тёмными кругами. Он подошёл к Майору, остановился и коротко доложил:
— Испытание пройдено. Разрешите приступить к дальнейшей подготовке?
Майор смотрел на него долго, изучающе. Потом, впервые за всё время, в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Вольно, — сказал он. — Отдыхать. Завтра в шесть утра — построение. Опоздавших не ждём.
Иванов хмыкнул, Шарик всхлипнул, Соколов кивнул. Трое измученных, раздавленных, но не сломленных кандидата побрели по длинному коридору туда, где их ждали койки, тишина и долгожданный сон без сновидений.
Психологи за стеклом наблюдательной комнаты долго смотрели им вслед. Кто-то записывал в журнал: "Испытание пройдено всеми тремя кандидатами. Психика устойчива. Рекомендованы к дальнейшей подготовке".
Красные глазки камер медленно гасли один за другим.