«Эгоизм — удел богатых, удел бедных — альтруизм» — Пётр Квятковский.
Скажите, вы когда-нибудь сталкивались со следующим внутренним диалогом? Вот, к примеру, вы помогли незнакомцу поднять тяжёлую сумку в метро, или подали милостыню просящему на улице, или отправили энную сумму денег в благотворительный фонд, или хотя бы просто уступили место в очереди — и вот, после этого, внутри разливается приятное, тёплое чувство: «Я молодец, я сделал что-то хорошее, заработал очки для кармы». И в этот момент, когда вы об этом подумали, не появляется ли следующая мысль: «А не для этого ли чувства всё и было? Не сделал ли ты это хорошее дело в конечном счёте лично для себя, чтобы вновь ощутить себя хорошим человеком?»
«Милостыня развращает и подающего, и берущего, и, сверх того, не достигает цели, потому что только усиливает нищенство» — Ф. М. Достоевский
Этот внутренний спор — один из самых старых в истории человеческой мысли. Существует ли бескорыстие на самом деле, или любая наша доброта, это всего лишь утончённая форма духовного эгоизма?
У этой идеи солидная родословная. Французский герцог Ларошфуко ещё в XVII веке, наблюдая за интригами королевского двора, едко заметил, что наши добродетели часто просто хорошо замаскированные пороки, а самая бескорыстная любовь — лишь желание нравиться. Философы-просветители, такие как Томас Гоббс, считали человека существом глубоко эгоистичным по природе, вынужденным договариваться о правилах общества исключительно ради собственной выгоды и безопасности. Всё это укладывается в стройную концепцию психологического эгоизма: любое наше действие, даже самое жертвенное, в конечном итоге служит удовлетворению личной потребности — будь то потребность в одобрении, в спокойной совести или в том самом сладком чувстве морального превосходства.
Звучит убедительно и даже отрезвляюще. Ведь и правда, помощь другим приносит нам эмоциональную «награду». Нейробиологи могут подтвердить: акты щедрости и сострадания активируют в нашем мозгу те же центры удовольствия, что и вкусная еда или приятная музыка. Эволюционные психологи добавят, что склонность к взаимопомощи, это, отнюдь не случайность, а механизм выживания вида. Помогая своему племени, наши предки повышали шансы на выживание собственных генов. Получается, альтруизм — это просто умная инвестиция, замаскированная под добродетель?
Но жизнь, как всегда, оказывается хитрее любых теорий. Когда вы автоматически придерживаете дверь человеку с тяжёлыми сумками, хотя сами опаздываете; когда в метро вскакиваете уступить место беременной женщине, даже не успев подумать о своем удобстве; когда друг звонит в три ночи и вы берёте трубку, и отзываетесь на просьбу о помощи... В такие моменты нет паузы на внутренний монолог: «А что я получу? А не слишком ли я добрый?» Вы просто делаете это, потому что не можете иначе. Потом уже, задним числом, можно приписать себе любую мотивацию. Но в ту секунду вы были просто человеком, который откликнулся.
Здесь и кроется главная слабость теории «всеобщего эгоизма». Она превращается в хитрую ловушку для ума, тавтологию, которую невозможно опровергнуть, ведь любой поступок можно задним числом объяснить скрытой выгодой, что делает саму теорию бесполезной для понимания реального многообразия человеческих мотивов. Она сводит весь богатый оркестр нашей души к одному-единственному монотонному звуку — извлечение личной выгоды.
«Каким бы эгоистичным ни казался человек, в его природе явно заложены определённые законы, заставляющие его интересоваться судьбой других и считать их счастье необходимым для себя, хотя он сам от этого ничего не получает, за исключением удовольствия видеть это счастье.» — Адам Смит.
На самом деле, мотивация человека похожа не на простой механизм, а на сложносплетённую реку, в которой сливаются воды разного происхождения. В одном и том же поступке — скажем, в крупном пожертвовании на больницу — может быть и искреннее желание облегчить чужие страдания, и надежда на общественное признание, и память о пережитом личном горе, и глубокая внутренняя убеждённость в том, что так поступать правильно.
Немецкий мыслитель Иммануил Кант строго разделял эти вещи. Он считал, что высшая мораль — это действие исключительно из чувства долга, а не из симпатии или склонности. Но для большинства из нас эти потоки неразделимы. Мы помогаем потому, что нам больно за другого, и нам приятно, когда боль проходит — и для него, и для нас. Означает ли это, что помощь была фальшивой? Вовсе нет. Это означает, что мы устроены многогранно.
Так где же правда? Пожалуй, она в том, чтобы отказаться от жёсткой дихотомии «или чистый альтруизм, или циничный эгоизм». Наше «я» — не статичная, закрытая крепость. Оно способно расширяться, включая в свои границы других людей: детей, близких, друзей, даже незнакомцев, чью боль мы можем ощутить. Любовь — это и есть процесс такого расширения. И когда мы действуем ради этого «большого я», жертвуя чем-то для «малого», это и есть самое близкое к подлинному альтруизму, на что мы способны.
«Я не утверждаю, что нет ничего лучше, чем собственный интерес в качестве мотива действия; но я утверждаю, что собственный интерес, как и альтруизм, лучше, когда он осознан, чем когда он не осознан» — Бертран Рассел.
Поэтому, когда в следующий раз вы сделаете что-то доброе и почувствуете внутри тихое удовлетворение, не корите себя за «тайный эгоизм». Возможно, это чувство — естественное, биологическое и душевное следствие. Доброта делает нас счастливыми не потому, что она обман, а потому, что мы созданы быть такими. И в этом наша главная сила, как человечества.