Дисклеймер:
Данный текст представляет собой психоаналитическое, а не политическое высказывание. Я не ставлю под сомнение легитимность борьбы за равноправие. Но лишь пытаюсь исследовать возможный бессознательный сценарий, который может разыгрываться внутри некоторых дискурсов эмансипации.
В современном публичном пространстве радикальный феминизм часто позиционирует себя как бескомпромиссный разрыв с патриархальным прошлым. Это попытка построить субъектность «с чистого листа», отменив старые символические иерархии.
Однако французская психоаналитическая школа, от послевоенного Лакана до теоретиков постфеминизма (Люс Иригарей, Юлия Кристева), приучила нас (психоаналитиков) с подозрением относиться к любым попыткам «радикального разрыва».
Моя коллега Тришкина Элина в своем эссе по статье Жанин Шассге-Смиржель также говорит об этом.
С точки зрения психоанализа, ничто так не выдает бессознательное, как страстное желание порвать с ним раз и навсегда. Мы никогда не сжигаем мосты — мы просто переименовываем их.
Цель этой статьи — задать провокативный, но клинически выверенный вопрос: не скрывается ли за риторикой тотального отказа от «женского как удела» новый виток древнего психотического отречения (forclusion) от фигуры Матери и обесценивания самой идеи женственности?
Форклюзия (forclusion) — термин в концепции Жака Лакана, который означает радикальное исключение определённого элемента из символического порядка (из языка). Лакан заимствовал это понятие из юридического языка: в юридической практике форклюзия означает утрату права на имущество за истечением срока давности.
1. Означающее «Женщина» и пустота
В лакановском прочтении женщина — это «не-вся» (pas-toute) в фаллической функции. Это означает, что женское наслаждение не может быть полностью выражено в языке патриархата. Радикальный феминизм, стремясь наделить женщину полнотой бытия, пытается создать новое универсальное означающее — «Женщину освобожденную», которая больше не испытывает недостатка.
Но в этом порыве кроется ловушка. Пытаясь дать женщине имя «сильной», «автономной», «не-зависимой-от-мужского-взгляда», такой дискурс рискует отказать женщине в праве на ее классический симптом.
Известный тезис: истеричка (классическая пациентка психоанализа) протестует против несправедливости отцовского закона, но делает это ради самого Отца, требуя от него большего совершенства. Радикальный дискурс предлагает: «Нам не нужен лучший Отец (закон), нам не нужна его оценка».
Однако приравнивание «женственности» исключительно к категории жертвы или товара является серьезным упрощением.
Когда мы говорим, что все традиционные маркеры женственности (красота, материнство, забота) — это лишь инструменты угнетения, мы незаметно для себя подписываем приговор женственности как таковой.
2. Забытое тело Матери
Здесь мы подходим к ключевой фигуре — Матери. Для французского психоанализа мать — это не просто родитель, это первичный Другой, первое вместилище. Это архаичная, досимволическая власть, которая пугает ребенка своей полнотой.
Радикальный феминизм, ориентированный на строгую субъектность, часто испытывает глубокий дискомфорт от фигуры Матери. Мать — это тело, которое было занято другим; мать — это зависимость; мать — это отсутствие полного контроля над своими границами.
С точки зрения Жака Лакана, мы всегда пытаемся «убить» родительские фигуры, чтобы стать собой. Но психоанализ отличает символическое «убийство» (принятие закона и имени) от психотического отречения.
Если мы просто вычеркиваем фигуру Матери из дискурса, заменяя её техническим термином «родительница №1» или «первичный ухаживающий», и при этом настаиваем, что сам опыт вынашивания и вскармливания не имеет символической ценности (а является лишь биологической функцией), — не совершаем ли мы акт обесценивания?
В этом случае освобождение от «патриархата» становится лишь ширмой для более древнего освобождения — от тяжести быть сосудом жизни. «Я не хочу быть объектом желания мужчины, потому что я не хочу быть как мать, которая была объектом желания отца». Это желание не быть похожей на мать — легитимно, но оно становится ловушкой, когда превращается в желание уничтожить саму категорию материнского.
3. Первосцена: материнское всемогущество и психоаналитический обман
Чтобы понять глубинные истоки этого конфликта, обратимся к работе Жанин Шассге-Смиржель «Новое женоненавистничество». Французский психоаналитик 20-го века напоминает нам о фундаментальном биологическом факте, на который указывал еще Фрейд: человеческий детеныш рождается крайне незрелым и на долгий период оказывается в ситуации тотальной зависимости от материнской фигуры. Эта зависимость создает «потребность быть любимым, которая уже никогда не покидает человека».
Именно здесь, в этой первичной беспомощности, коренится амбивалентность, которая будет определять всю дальнейшую жизнь субъекта. Ребенок не только любит мать за защиту, но и ненавидит ее за власть, которую она над ним имеет. Требования и запреты матери неизбежно порождают агрессию. Однако, по мере взросления, ребенок пытается стать независимым через идентификацию с активностью матери. Каждый успех в этой идентификации делает мать менее необходимой.
Но что происходит, если жадность и ненависть берут верх над благодарностью? Шассге-Смиржель, опираясь на Мелани Кляйн, указывает на ключевой момент: особую зависть вызывает способность матери к деторождению, ее плодотворность, символически представленная грудью как источником жизни и заботы. Желание обладать этим всемогуществом настолько сильно, что может породить стремление разрушить в матери эту способность.
Именно этот всемогущий образ матери, который навсегда остается в нашей психике (прототип и феи, и ведьмы), и становится источником проблем. Шассге-Смиржель выдвигает смелую гипотезу: знаменитая фрейдовская теория женственности, основанная на «зависти к пенису» и представлении о женщине как о «кастрированном мужчине», является не столько биологической данностью, сколько бессознательной «хитростью». И мужчины, и женщины, сталкиваясь с невыносимым всемогуществом Матери, ищут способ его избежать.
Эта «хитрость» заключается в смещении фокуса. Инвестируется другой объект и другой орган всемогущества — отец и его пенис.
- Девочка, идеализируя отца, ищет у него защиты от «засилия» матери. Но цена этой защиты высока: она может привести к торможению собственных влечений, утрате агрессивности и формированию мазохистической установки по отношению к мужчинам. В более радикальном варианте девочка идет на «контридентификацию» — полностью отказывается от материнского, от возможности оплодотворения, чтобы символически восторжествовать над матерью, у которой нет пениса.
- Мальчик фиксируется на демонстрации преимуществ своего пола, настаивая на том, что женщина — это «неполноценный» мужчина, тем самым отказывая ей в ее специфически женских качествах и влечениях.
Таким образом, Шассге-Смиржель показывает, что корень «нового женоненавистничества» (и, добавим, его зеркального отражения в виде радикального отказа от женского) лежит не в культуре как таковой, а в неспособности вынести первичную зависимость от матери. Идеализация «мужского» — это всегда защита от «женского» всемогущества.
4. Фаллос, который не хочет уступать
Возвращаясь к Люс Иригарей, напомним: западная культура построена на «гоммологии» (однополости): мир говорит по-мужски, женское становится лишь «не-мужским».
Парадокс современного радикального дискурса в том, что он пытается бороться с фаллоцентризмом, занимая позицию сверх-фаллического субъекта. Это субъект, который ничего не ждет, ничего не просит, сам себя обеспечивает, сам себя оплодотворяет и не нуждается в Другом.
Но ведь это и есть старый, хорошо узнаваемый психоаналитический объект: «фаллическая мать», которая обладает всем и ни в ком не нуждается. Или, что еще тревожнее, — это субъект, который, в терминах Шассге-Смиржель, окончательно решил проблему зависимости, уничтожив саму потребность в Другом, выбрав «контридентификацию» как пожизненную стратегию.
Ирония заключается в том, что обесценивание «нехватки» (желания, любовной зависимости, телесной уязвимости) воспроизводит классическую мужскую позицию отречения от собственного бессознательного.
Это попытка стать чистым духом, победившим тело. Но психоанализ стоит на том, что именно нехватка является двигателем желания. Если мы объявляем войну «нехватке» (нехватке прав, ресурсов, признания), мы рискуем объявить войну желанию как таковому.
5. Аскеза как защита
Юлия Кристева в своих работах о материнстве и меланхолии указывает, что отказ от тела, от его «низких» функций (вскармливание, вынашивание, уязвимость) часто является маской меланхолии.
Мы не можем любить мать (потому что зависимость от нее невыносима)? Тогда мы сделаем вид, что этого объекта никогда не существовало в культуре. Мы заменим «молочные реки» грандиозными карьерными достижениями. Мы заменим иррациональную привязанность рациональным контрактом.
С этой точки зрения, крайние формы радикального феминизма могут быть прочитаны не как наступление, а как бегство.
Бегство от ужаса столкновения с тем, что женское тело (наше собственное тело) — это не только инструмент свободы, но и место уязвимости, конечности и зависимости.
В этом смысле они неожиданно смыкаются с классическим патриархатным взглядом, который тоже всегда считал женское тело чем-то постыдным и требующим преодоления.
Заключение: Возвращение вытесненного
Быть аккуратным в формулировках здесь — значит не путать намерения и бессознательные следствия.
Никто не утверждает, что феминизм «равен» ненависти к матери. Речь идет о структурном риске. Французский психоанализ, и особенно работа Шассге-Смиржель, напоминает нам: невозможно построить здоровую психику, объявив ампутацию части своего опыта единственным методом исцеления.
Зависть к материнскому всемогуществу и страх перед зависимостью — это та дань, которую мы платим за то, что родились людьми, а не самодостаточными монадами.
Если радикальный дискурс, стремясь к справедливости, полностью отказывается от репрезентации «вечной женственности», красоты, заботы, иррациональной любви и телесной зависимости, — он рискует повторить жест патриархата.
Ведь именно патриархат на протяжении веков учил женщину, что ее тело и ее психическая организация — это «стыд» и «слабость». В терминах Шассге-Смиржель, такое решение оказывается лишь «хитростью» субъекта, который вместо интеграции своего первичного опыта выбирает торжество над пугающим объектом через отказ от него.
Настоящее освобождение в психоаналитическом смысле — это не аннигиляция старого означающего «Женщина», а его расширение, позволяющее включать в себя и материнство, и отказ от него, и слабость, и силу, и зависимость, и автономию.
До тех пор, пока «женское» будет означать только «угнетенное» и «неправильное», мы останемся в плену у того самого символического порядка, который обещали разрушить. Истинная эмансипация начинается не с отрицания Матери, а с примирения с той первичной зависимостью, которую она собой олицетворяет.