Долгие годы детей с едва заметными особенностями развития ставили диагнозы вроде ММД и ПЭП. Но природа мозга сложнее любых медицинских ярлыков: уникальные «дефекты» встречаются у почти всех, а многие из них не мешают жить полноценно. Психолог Катерина Мурашова рассказывает о том, как понять и принять особенности развития ребёнка — без лишних диагнозов и тревог.
Когда я начинала работать в поликлинике практическим психологом — больше тридцати лет назад, дети «с проблемами» приходили ко мне в основном с двумя диагнозами в медицинских карточках. Ставил им эти диагнозы врач-невролог, который тогда назывался невропатологом. Аббревиатуры диагнозов были ММД и ПЭП. Первое расшифровывалось как «минимальная мозговая дисфункция», второе — как «перинатальная энцефалопатия». В эти две группы попадали практически все дети, у которых невролог при осмотре видел какие-то нарушения, родители жаловались и описывали симптомы: не спит, не ест, капризничает, дерётся, дерётся, не учится, не концентрируется и так далее, или ребёнок был выношен и родился с какими-то уже описанными и вклеенными в карточку проблемами: неоднократные угрозы выкидыша, срочное кесарево, долгий безводный период в родах, обвитие пуповиной, низкий Апгар при рождении и тому подобное.
Вот в этих трёх группах шансы получить в карточку от невропатолога сначала диагноз ПЭП, а потом (после двух лет, если жалобы семьи сохраняются) ММД практически приближались к ста процентам.
То есть, по сути дела, никакого серьёзного нарушения развития мы не наблюдаем, но «что-то всё-таки не так, да и в анамнезе вот, поглядите…». Получите и распишитесь. Часто последующие наблюдавшие ребёнка неврологи просто самым очевидным образом переписывали эти диагнозы с предыдущих. Родители же часто парадоксальным образом этих диагнозов в карточках своих чад годами не видели и потом говорили мне: «Нам сказали, что с ним в общем всё нормально». Особо внимательных родителей иногда успокаивали: «Не переживайте, сейчас всем, кто с кесаревым родился, ставят такой диагноз».
Лечили все эти состояния в то время не напряжно и довольно единообразно (я читала назначения в медицинских картах и спрашивала у родителей): «Попейте глицин и пантогам, электрофорез вот тоже помогает, и ещё массажи, конечно, можно — два или даже три курса в год — очень полезно, и про режим не забывайте…».
Про СДВГ тогда никто (включая меня) толком не знал, и я сначала самостоятельно, из своих приёмов и наблюдений, а также жалоб родителей, выделила соответствующие симптомокомплексы и только потом узнала, как это всё называют американцы. Называлось это тогда «гипердинамический (гиперкинетический) синдром» и «гиподинамический (гипокинетический) синдром». Дефицит внимания подавался к ним обоим как бы в нагрузку и не играл центральной роли. Когда я говорила о нём родителям, они часто переспрашивали: «Дефицит внимания? Вы хотите сказать, ему моего внимания не хватает и именно поэтому он в школе урок сорвал и всё время физкультурную форму теряет? Но что же делать? Я ведь работаю весь день, и хозяйство никуда не денешь…»
Про «аутический спектр» в «общем поле» тогда вообще не было слышно, и первого ребёнка с классическим РДА (ранний детский аутизм) я увидела только на третий год работы. Его звали Коля, ему было чуть больше трёх лет, он не говорил, не смотрел в глаза, но замечательно умел орать низким басом так, что его было слышно во всех кабинетах всех трёх этажей нашей поликлиники. Диагноз «аутизм» Коле никто не ставил, врачи, к которым встревоженные родители обращались уже довольно давно, реагировали в спектре: от «не волнуйтесь, заговорит ещё, мальчики вообще позже начинают» до «ну сами же видите, он у вас идиот и никогда ничему не научится». Я к тому времени уже видела взрослых аутистов в группе, где мои коллеги пытались их как-то развлекать и социализировать, и только потому сумела сориентироваться сама и сориентировать родителей Коли. Интеллигентные родители сами взялись за дело очень активно и креативно, плюс нашли сыну какие-то занятия. Коля на удивление хорошо откликнулся на приложенные к нему усилия. Последнее, что я про него слышала, выглядело весьма оптимистично: Коля тогда учился в третьем классе специализированной коррекционной школы, но успешно решал задачки по математике для пятого класса школы обычной, практически перестал орать и говорил не только цитатами из артхаусных фильмов, но и простыми предложениями.
В дальнейшем диагноз ММД из карточек детей с навыками, развитием и/или социализацией которых «что-то всё же не так, как у большинства сверстников», пропал, зато прочих диагнозов в поле моего зрения стало появляться с каждой пятилеткой всё больше и больше — дислексия, дисграфия, синдром дефицита внимания с тем и с этим, синдром Аспергера, дискалькулия, дис- ещё что-то, далее — везде. И это я ещё вообще не упоминаю «высокочувствительных», «нервно-возбудимых» и «повышенно эмоциональных» детей, подростков, взрослых…
Как я вижу всю эту историю сейчас, учитывая моё «исследовательски-биологическое» прошлое?
Головной мозг родившегося ребёнка развивается с прямо-таки пугающей скоростью. В первые три года жизни каждую секунду — это не преувеличение — в нём образуется около миллиона синаптических связей. Одновременно там же идёт процесс, который называется апоптозом (запрограммированная клеточная смерть), в результате которого из изначально имевшихся у нас нейронов остаётся от 20 до 60 процентов (в зависимости от отдела мозга). Погибают те клетки, которые не установили достаточного количества нейронных связей. Естественный отбор, как он есть.
Трудно представить себе, чтобы вся эта бешеная деятельность происходила без малейшей ошибки, не так ли? Ошибки, конечно, есть. И, возможно, они заключаются в том, что где-то, в каких-то отделах нашего мозга остаётся просто очень мало нейронов. И тогда мы, взрослея, чего-то рандомного не можем совсем или оно удаётся нам значительно хуже, чем большинству людей. Это может быть какой-то совсем узкий навык. Например, на занятиях в детском саду я обнаружила, что совершенно не в состоянии вырезать ножницами кружок из бумаги или картона (у всех остальных детей это лучше или хуже, но получалось), и далее по возрасту — что я не могу решить даже самого простого ребуса в журнале «Мурзилка». Понимаете? Я не просто не могла этого сделать. При всём своём желании (а оно было!) я не смогла этому и обучиться.
Мне доводилось наблюдать ребёнка, который при полной общей сохранности крупной моторики не мог прыгать на скакалке, и молодую женщину, не способную визуально и на слух отличить стихи от прозы (у неё было высшее инженерное образование).
В социальной и эмоциональной сфере набор индивидуальных «дефектов» также широко варьируется. Кто-то при полной сохранности и объёме личности выборочно плохо чувствует механизм обиды в целом (не обижается сам и не понимает, когда обижает других). Другой, довольно распространённый у детей случай, — неспособность «держать язык за зубами». При этом ребёнок сам понимает, что поступает неправильно, и переживает об этом, но правда не может удержаться. Также часто встречаются аберрации в восприятии разных видов юмора. Например, я сама абсолютно не воспринимаю грузинский юмор (мне не смешно!) и классическую американскую клоунаду.
Во всём этом мне видится важным, что весь этот «набор дефектов» или «ассортимент нехватки нейронов» является абсолютно индивидуальным, специфическим для данного конкретного человека и, в общем-то, в конечном итоге — вариантом популяционной нормы. У нас практически у всех «что-то не так». Слишком уж сложная конструкция — наш мозг.
Если же говорить про диагнозы, то я бы скорее склонилась к почившему где-то на рубеже тысячелетий ММД. Минимальная? — безусловно да, общее функционирование не нарушает. Мозговая? — кто бы спорил. Дисфункция? — тоже да, в каких-то областях функционирование индивидуума до среднестатистического значения существенно не дотягивает.
Какие практические выводы можно сделать из моей гипотезы?
1) Знай и люби (ну или хотя бы принимай как данность) свой мозг. То есть — хорошо бы каждому (взрослому и ребёнку) знать местоположение и ассортимент собственных мозговых дефицитов и особенностей. Если самому определиться трудно, можно воспользоваться «помощью зала» — некоторые такие вещи хорошо заметны именно со стороны. Детей о чём-то могут проинформировать родители. Подростка — сверстники. Но обычно, по моим наблюдениям, человек довольно рано «сам всё знает» — надо только это знание в себя «впустить» и потом систематизировать.
2) В случае вот таких вот индивидуальных особенностей не следует избыточно искать диагнозов и лечения (для себя и для своего ребёнка) — диагнозов на всех не напасёшься. Как правило, со всем этим можно нормально и полноценно жить.
3) Все эти вещи часто поддаются коррекции путём упражнения — функции отсутствующих нейронов могут частично брать на себя другие, из других отделов. Если связи и сети именно в этой конкретной области для человека очень важны — можно всё же, несмотря на дефект, что-то построить. Двести пятьдесят повторений вместо обычных десяти — и дело в шляпе. Я знала довольно много людей, которые выучились делать что-то упорно и парадоксально им не дающееся буквально «назло» непонятно кому (в позднем СССР это почему-то сильно одобрялось общественным мнением). Я сама в конце концов по необходимости научилась вырезать кривые кружочки (с ребусами так не упражнялась и потому до сих пор ни одного не могу решить).
4) Социальные дефекты тоже поддаются коррекции при двух условиях: искреннее желание самого человека изменить ситуацию и наличие помощи, то есть обратной связи и поддержки усилий по преодолению от тех, кто рядом.
Я уверена, что кто-то сейчас прочитал всё это и решительно со мной не согласился. Более того, и вектор общественной мысли сейчас направлен скорее в сторону эмоциональной максимизации и медикализации: подразумевается, что все «не такие» почему-то обязательно должны от этого страдать, а общество должно их диагностировать и потом лечить — таблетками или психотерапией, а лучше и тем и другим сразу.
Но я думаю: а вдруг «не таких» на самом деле большинство, и с этим в общем-то можно ничего не делать — тоже кому-то пригодится?
____________
Наш канал в MAX:
Подписывайтесь, чтобы не пропускать новые тексты Катерины
Мурашовой, а также следить за культурной жизнью, явлениями и трендами
России и всего мира.