Старая ель рухнула на капот «Нивы» с таким скрежетом, будто металл рвали гигантскими щипцами. Машину тряхнуло. Лобовое стекло мгновенно покрылось густой паутиной трещин, а двигатель, захлебнувшись, затих.
Дарья вцепилась обеими руками в руль, тяжело и часто дыша. В салоне тут же запахло жженой проводкой. За окном выл такой ледяной ветер, что машину раскачивало из стороны в сторону.
— Только не сейчас, — прошептала она пересохшими губами. — Пожалуйста.
Она потянулась к ключу зажигания, повернула его раз, другой. Стартер выдавал лишь жалкие, щелкающие звуки. Электрика окончательно отказала.
С самого утра все шло не по плану. Ее муж, Роман, работал старшим егерем в местном лесничестве. Поселок состоял всего из двух десятков домов, раскиданных вдоль кромки густой карельской тайги. До районного центра, где находился медицинский пункт, — почти тридцать километров по грунтовой дороге.
Еще в обед по рации передали: на дальнем кордоне, у Черного ручья, застрял лесовоз. Роман тогда сбросил трубку, шумно выдохнул и начал собирать рюкзак.
— Ром, мне рожать через три дня, — Дарья прислонилась к дверному косяку, обхватив руками огромный живот. Ей было тяжело стоять, поясницу тянуло с самого рассвета. — Куда ты поедешь? По радио штормовое передали.
— Даш, там мужики замерзнут совсем, — он виновато прятал глаза, заталкивая в брезентовый мешок термос и запасные рукавицы. — Я на служебном УАЗике, обернусь за четыре часа. Бате я уже позвонил. Они с матерью выезжают из района, побудут с тобой. Не переживай, ладно?
Он наскоро поцеловал ее в макушку, пахнув морозом, и выскочил за дверь.
Но свекор со свекровью не доехали. Спустя два часа телефон на кухне звякнул входящим сообщением — единственным, которое смогло пробиться сквозь пропадающую сеть. Степан Ильич писал коротко: «Даша, мы встали у переезда. Дорогу замело наглухо, грейдер будет только утром. Звони Роме».
Роме она позвонить не могла. На дальнем кордоне связи не было в принципе.
А ближе к вечеру живот прихватило так, что Дарья опустилась на корточки прямо посреди кухни. Это были не тренировочные ощущения. Накатывало жестко, ритмично, с коротким интервалом.
Ждать помощи было не от кого. Соседи — старики, которые в такую метель даже нос на улицу не высунут. Дарья приняла единственно верное, как ей казалось, решение. Она достала из шкафа старый, тяжеленный овчинный тулуп мужа — ее собственная зимняя куртка на животе давно не застегивалась. Тулуп пах костром и ружейной смазкой. Закутавшись в него, она схватила ключи от своей старенькой «Нивы» и выехала со двора.
И вот теперь она сидела в стремительно остывающей металлической коробке, придавленной деревом, ровно на полпути к городу.
Мороз пробирался сквозь щели. Дыхание превращалось в густой белый пар. Дарья посмотрела на экран телефона — «Нет сети». Очередной удар скрутил ее с такой силой, что она уткнулась лбом в холодный пластик руля, глухо мыча сквозь стиснутые зубы.
Сидеть здесь означало замерзнуть окончательно. Дарья вспомнила, что километрах в двух позади, у поворота на карьер, стояла бытовка дорожных рабочих. Там должна быть печка-буржуйка и запас дров.
Она толкнула непослушную дверцу. Ветер тут же ударил в лицо мелкой, колючей крупой. Сугроб у обочины доходил до колена. Дарья шагнула в снег. Тяжелые зимние сапоги проваливались, полы огромного тулупа мешали идти.
Каждые десять шагов давались как марш-бросок. Она останавливалась, опиралась руками о колени, пережидала накатывающую волну и шла дальше. Вокруг не было ничего, кроме крутящейся белой мглы и завывания ветра.
Когда до поворота оставалось совсем немного, Дарья услышала звук, который заставил ее замереть.
Это был не шум ветра. Это был низкий, вибрирующий рык.
Она медленно подняла голову. Сквозь пелену метели на нее смотрели две желтые точки. Затем еще две. И еще.
С обочины, мягко переступая широкими лапами по насту, спускалась стая. Волки. Крупные, серые, со слипшейся от снега шерстью на загривках. Их было пятеро.
Дарья попятилась назад. Ноги запутались в полах тулупа. Она оступилась на обледенелом крае дороги и покатилась вниз, в неглубокий кювет, заросший ивняком.
Удар спиной о мерзлую землю спровоцировал новый, самый сильный приступ. Девушка вскрикнула, хватаясь руками за живот. Процесс пошел. Организм больше не собирался ждать теплой палаты и медиков.
Она лежала на снегу, задыхаясь. А сверху, прямо по склону кювета, спускалась вожак стаи. Крупная волчица. На ее левом боку шерсть росла криво, закрывая длинный, уродливый след от старой раны.
Дарья зажмурилась. В голове билась только одна мысль — о ребенке.
Хищница подошла вплотную. Девушка чувствовала ее тяжелое, горячее дыхание на своем лице. Волчица опустила морду и вдруг шумно, втягивая ноздрями воздух, уткнулась в воротник овчинного тулупа.
Зверь замер.
Чуть больше года назад Роман вернулся с обхода глубокой ночью. Куртка на нем была в красных пятнах, а руки сильно пострадали. Он тогда полночи сидел на кухне, курил одну за одной и рассказывал, как разжимал голыми руками стальные зубья браконьерского капкана, в который угодила молодая волчица. Он освободил ее, рискуя собой. Тулуп, в который сейчас была укутана Дарья, хранил тот самый, въевшийся намертво запах человека, подарившего хищнице жизнь.
Волчица фыркнула, мотнула головой и издала короткий, глухой звук.
Остальные волки спустились в кювет. Они не рычали. Звери начали топтаться вокруг лежащей женщины, приминая глубокий снег. А затем просто легли. Плотным, сплошным кольцом. Их массивные, горячие тела перекрыли ледяной ветер, создав на дне оврага странный, первобытный очаг тепла.
Волчица со шрамом легла ближе всех, прижавшись спиной к боку Дарьи.
Времени на страх не осталось. Дарья стянула с себя лишнюю одежду, упираясь сапогами в мерзлую землю. Она кричала, хрипло и страшно, сильно сжав пальцы на жесткой волчьей шерсти. Зверь только недовольно поводил ушами, но не сдвинулся с места.
Спустя вечность, сквозь вой метели, прорвался тонкий, требовательный плач.
Дарья дрожащими, непослушными руками подхватила скользкого, горячего младенца. Мальчик. Она судорожно спрятала его себе на грудь, под толстую овчину тулупа, укрывая от мороза.
Волчица приподняла голову. Звери переступили лапами, но вожак коротко и злобно клацнула зубами в их сторону. Она сама потянулась к ребенку и резким движением помогла ему окончательно появиться на свет, перекусив то, что связывало его с матерью.
Они пролежали так несколько часов. Дарья проваливалась в тяжелое, темное забытье, согретая дыханием хищников и теплом собственного ребенка.
Рассвет был серым и тихим. Метель улеглась.
Тишину разорвал надрывный треск снегохода. По занесенной трассе неслись двое. Роман, вернувшийся под утро домой и нашедший пустую избу, поднял отца. Они гнали по дороге, высматривая «Ниву».
Услышав звук мотора, волчица резко поднялась. Стая мгновенно вскочила следом. Вожак бросила последний взгляд на женщину, отряхнулась от снега и длинными прыжками начала подниматься по склону в сторону леса.
Снегоход резко затормозил у разбитой машины.
— Даша! — голос Романа сорвался на хрип.
Он бежал по следам вдоль обочины, проваливаясь по пояс. Заглянув в кювет, он замер.
Его жена сидела на примятом снегу. На ней лица не было от усталости, но глаза смотрели ясно. А из-под распахнутого ворота старого тулупа доносилось возмущенное кряхтение.
— Ромашка... — слабо улыбнулась Дарья.
Мужчина скатился вниз, падая на колени. Степан Ильич, спустившийся следом, осветил фонарем дно оврага.
— Рома, — свекор сглотнул, разглядывая огромные, свежие следы лап и вытоптанный круг снега. — Тут стая была. Обложили ее со всех сторон.
Роман стянул с себя куртку, укутывая жену с ребенком. Он посмотрел на следы, ведущие к кромке леса. В его памяти всплыли жесткая шерсть и желтые глаза зверя, готового биться до последнего в стальной петле.
— Они нас грели, Ром, — тихо сказала Дарья, прижимаясь щекой к его плечу. — Всю ночь грели. Та, со шрамом... она узнала твой тулуп.
Роман ничего не ответил. Он крепко прижал к себе семью, глядя в темную глубину карельской тайги. Долг был уплачен сполна.
Спасибо за ваши лайки и комментарии и донаты. Всего вам доброго! Буду рад новым подписчикам!