"Мне шестьдесят семь лет. У меня гипертония, больные колени и двушка в хрущёвке, в которой я не могу спокойно дойти до туалета ночью — потому что в коридоре стоят его кроссовки сорок четвёртого размера, и я каждый раз об них спотыкаюсь.
Сорок четвёртый размер. Мой сын — взрослый мужчина. Метр восемьдесят пять, широкие плечи, борода. Со стороны посмотришь — мужик. Серьёзный, крепкий, взрослый мужик.
Ему сорок лет. Он живёт со мной. И я не знаю, как это прекратить.
Его зовут Славик. Вернее — Вячеслав. Вячеслав Андреевич. Сорок лет. Но для меня он до сих пор Славик, потому что «Вячеслав Андреевич» — это кто-то, кто живёт отдельно, платит налоги и сам записывается к стоматологу. А Славик — это человек, который оставляет грязные носки на батарее и ест мой суп из кастрюли, стоя у плиты в трусах.
Он не инвалид. Не болен. Не безработный — ну, формально. Он «фрилансер». Делает что-то на компьютере — сайты, дизайн, я не понимаю. Деньги зарабатывает, но — как бы сказать — нерегулярно. Бывает густо, бывает пусто. В основном — пусто.
Когда густо — покупает себе какую-нибудь технику. Наушники за пятнадцать тысяч. Клавиатуру, которая светится. Кресло, которое занимает полкомнаты. В его комнате — моей бывшей спальне — стоит это кресло, два монитора, провода и кружки с присохшим кофе.
Когда пусто — ест мой суп. Из моих продуктов. На мою пенсию.
Я знаю, что вы думаете. «Сама виновата. Вырастила. Избаловала. Не научила».
Вы думаете, я не знаю?
Я знаю. Каждый день знаю. Каждую ночь, когда лежу в маленькой комнате — бывшей детской, на диване, потому что свою спальню отдала ему — и смотрю в потолок, я знаю: сама.
Но знать и исправить — это две разные вещи. Знать, что мост сгнил, — легко. Построить новый — трудно. А разрушить старый, когда на нём стоит твой ребёнок, — невозможно. Для меня невозможно...
Муж ушёл, когда Славику было четыре. Просто ушёл — к другой, моложе, без ребёнка. Алименты платил первый год, потом — перестал. Потом — исчез. Совсем. Как не было.
Я осталась одна. Ребёнок, съёмная комната, зарплата учителя. Моя мама помогала, пока могла. Потом — заболела, и я помогала ей.
Славик рос. Нормальный мальчик, тихий, неконфликтный. В школе не блистал, но и не хулиганил. Книжки читал, в компьютер играл, друзей — немного. Тихоня.
Я работала. Две работы — школа днём, дворником вечером. Чтобы хватало. Чтобы Славик был одет, обут, сыт. Чтобы у него были кроссовки не хуже, чем у одноклассников, и куртка не с рынка, а из нормального магазина.
Я делала всё. Готовила, стирала, гладила, убирала, помогала с уроками. Будила утром, кормила завтраком, провожала в школу, встречала, кормила обедом, проверяла домашку, кормила ужином, укладывала спать.
И ни разу — ни разу — не сказала: «Сделай сам».
Потому что жалела. Потому что — без отца. Потому что — «бедный мальчик, ему и так досталось». Потому что легче сделать самой, чем объяснять, ждать, переделывать.
Я не учила его жить. Я жила за него.
В восемнадцать он никуда не поступил. Завалил экзамены — не потому что глупый, а потому что не готовился. А я не проконтролировала — работала.
— Ничего, — сказала я. — На следующий год поступишь.
На следующий год — не поступил тоже. Потом — армия. Отслужил, вернулся. Сел за компьютер.
— Славик, может, на работу устроишься?
— Мам, я фрилансер. Я работаю.
— Где?
— Вот, — он показал на монитор. — Делаю сайт для клиента.
— И сколько платят?
— Когда доделаю — заплатят.
Когда доделает. Он доделывал этот сайт три месяца. Получил пятнадцать тысяч. Купил наушники. За пятнадцать тысяч.
Я молчала. Потому что — как сказать? Что сказать? «Ты взрослый, иди работай»? Он и так работает — за компьютером, в моей спальне, в кресле, которое занимает полкомнаты. Формально — работает. Фактически — сидит.
В двадцать пять он познакомился с девушкой. Аня. Милая, тихая, с испуганными глазами. Приходила к нам — я кормила обоих. Они сидели в его комнате, смотрели фильмы, смеялись. Я думала: слава богу. Женится, съедет, начнёт жизнь.
Через полгода Аня ушла. Я услышала, как она говорила в коридоре, думая, что я не слышу:
— Слава, ты живёшь с мамой. Тебе двадцать пять. У тебя нет работы, нет квартиры, нет планов. Я не могу так.
— Ань, я фрилансер, я работаю...
— Ты играешь в игры до трёх ночи и спишь до двенадцати. Это не работа.
Она ушла. Славик три дня не выходил из комнаты. Я носила ему еду на подносе. Суп, котлеты, чай с лимоном.
На подносе. Как больному.
Сейчас я думаю: вот тогда нужно было сказать. «Встань. Оденься. Иди. Живи». Но я сказала: «Славочка, не переживай, она тебя не стоила».
Она его не стоила. Двадцатипятилетняя девушка, которая хотела нормальных отношений с нормальным мужчиной, — не стоила моего Славочку, который ест суп с подноса в комнате, завешанной проводами.
Я — идиотка. Но я — мать. И эти два слова, к сожалению, иногда означают одно и то же.
Тридцать. Тридцать пять. Сорок. Цифры менялись — ситуация нет.
Славик сидел в моей бывшей спальне. Работал — иногда, зарабатывал — иногда, а вот ел — всегда. Мой суп, мой хлеб, мои котлеты. Коммуналку не платил — «мам, в этом месяце мало заработал, в следующем отдам». Следующий месяц не наступал никогда.
Стирал? Нет. Я стирала. Готовил? Раз в полгода — яичницу, после которой плита выглядела как...
Убирал? В своей комнате — никогда. Я заходила раз в неделю с пылесосом и мусорным пакетом — собирала кружки, фантики, упаковки от чипсов.
Он не хамил. Не грубил. Не пил, не курил, не буянил. Был — тихий. Вежливый. «Мам, спасибо за обед». «Мам, вкусные котлеты». «Мам, ты лучшая».
Лучшая. Я — лучшая.
В прошлом году у меня случился гипертонический криз. Увезли на скорой, давление двести на сто десять, укол, капельница. Врач сказал: «Вам нельзя нервничать, нельзя перенапрягаться, нужен покой».
Я лежала в больнице пять дней. Славик остался дома один. Когда вернулась — квартира выглядела так, будто в ней произошёл апокалипсис.
Гора посуды в раковине — пять дней, ни одна тарелка не вымыта. На плите — пригоревшая каша, которую он, видимо, пытался сварить и бросил. В мусорном ведре — коробки от пиццы. Пять коробок. Пять дней — пицца. На мои деньги — он взял с полки в прихожей, где я держу «заначку» на продукты.
И вот тут я впервые подумала: что будет, когда я умру?
Не «если». Не «когда-нибудь». Мне шестьдесят семь, давление двести, колени не гнутся. «Когда» — это вопрос времени. И что тогда? Он останется один — в этой квартире, с пригоревшей кашей и коробками от пиццы — и что? Кто будет варить ему суп? Кто будет стирать носки?
Кто будет жить за него?
Никто.
И тогда он — что? Умрёт? Под горой немытых тарелок, в кресле, которое занимает полкомнаты?
Это не смешно. Это — страшно. По-настоящему страшно. Потому что я не вечная, а он — не готов. Не готов к жизни. В сорок лет — не готов.
И виновата — я.
Я попыталась поговорить. Много раз.
— Славик, тебе сорок лет. Может, пора жить отдельно?
— Мам, на какие деньги? Квартиру снимать — двадцатка в месяц. Где я возьму?
— Устройся на нормальную работу.
— Мам, я фрилансер...
— Славик, ты зарабатываешь меньше, чем я получаю пенсию. Какой фриланс?
— Мам, это временно. Скоро будет крупный заказ. Мне обещали.
Обещали. Ему всегда обещали. Крупный заказ, который вот-вот. Проект, который вот-вот. Клиент, который вот-вот.
«Вот-вот» длится пятнадцать лет.
Я пробовала жёстко.
— Славик, или ты находишь работу и начинаешь платить за квартиру — или съезжаешь.
Он посмотрел на меня. Глаза — обиженные, детские. Сорок лет, борода, метр восемьдесят пять — и глаза пятилетнего мальчика, которого мама не пускает гулять.
— Мам, ты серьёзно? Ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я говорю: пора.
— Куда я пойду?
— На работу. А потом — в съёмную квартиру.
— Мам, ты знаешь, сколько сейчас стоит съёмная квартира? Я не потяну.
— Потянешь, если будешь работать.
— Я работаю!
— Славик, ты сидишь в моей бывшей спальне, играешь в игры до трёх ночи, спишь до двенадцати и ешь мой суп. Это — не работа. Это — детство. Затянувшееся на двадцать лет.
Он встал и ушёл в комнату. Закрыл дверь. Не хлопнул — закрыл. Тихо, как всегда. Тихоня...
Он не ленивый. Не наглый. Не паразит. Он — беспомощный. По-настоящему, искренне беспомощный. Потому что я — я! — сделала его таким. Я варила, стирала, убирала, решала, защищала, ограждала. Но я не сделала самого важного — я не научила его самостоятельности.
Я хотела, чтобы ему было хорошо. А сделала — чтобы без меня ему было невозможно.
Что теперь делать? Посоветуйте."
Маргарита Солоницына