Школу покрасили в какой-то унылый бежевый, но запах внутри остался тот же — линолеум, мел и чуть-чуть столовая. Наташа шла по коридору к актовому залу и чувствовала себя одновременно сорокапятилетней и семнадцатилетней. Довольно странное ощущение, если честно.
Билет на автобус до Тулы она купила ещё в марте, когда Коля Суриков написал в общей группе одноклассников: «Народ, в мае собираемся! Ресторан не надо, Татьяна Семёновна разрешила в актовом зале, принесём кто что может, нормально посидим». Наташа тогда поставила сердечко и подумала: посмотрим. Подумала — и взяла билет.
В актовом зале уже сдвинули парты, накрыли скатертями. Народ подтягивался с пакетами, обнимались, не узнавали, охали: «Ты совсем не изменился» — что означало ровно обратное.
Коля стоял у входа и встречал всех, как тамада, которого никто не нанимал.
— Наташка, вот это да, — сказал он, разводя руками. — Москвичка приехала. Снизошла до нас, провинциалов.
Сказал без злобы, с такой хитрецой, которая должна читаться как шутка. А если не засмеялся — ну, он и не имел в виду.
Наташа засмеялась. Коля не изменился — та же круглая физиономия, та же манера говорить чуть громче, чем нужно. В школе он был заводилой, организатором всех вечеров и поездок. При этом почти никогда ничего сам не делал — делали другие, пока Коля руководил процессом.
Расселись, открыли принесённое. Набралось человек двадцать пять. Лена Фролова привезла мужа. Серёжа Карасёв приехал один и сразу объявил, что в разводе — видимо, чтобы не спрашивали. Маринка Дегтярёва рассказывала про детей, которых у неё трое. Все интересовались, как она справляется. Отвечала, что нормально, хотя выглядела так, будто последний раз нормально спала году в десятом.
Наташа сидела рядом с Олей Смирновой. В школе дружили, потом переписывались урывками, а последние лет пять — только лайки в соцсетях.
— Ты как вообще, в Москве? — спросила Оля тихо, пока все смеялись над воспоминанием про физрука.
— Работаю. Ипотека, само собой. Восемь лет плачу.
— Много осталось?
— Двенадцать.
Оля сочувственно кивнула.
— Зато своё.
Своё. Наташа переехала в Москву в двадцать три. Снимала комнату пять лет, потом три года — квартиру, потом взяла ипотеку на однушку в Подольске. Строго говоря, ещё не Москва, но Московская область — работа в Москве, метро рядом, МЦД. Человек живёт. Двенадцать лет ещё, если ничего не случится.
Случается всякое, но об этом лучше не за праздничным столом.
Коля периодически поднимал тосты — громко, нескладно, но с душой. Выпили за учителей, за тех, кого нет, за то, чтобы всё было хорошо.
Потом разговор сам собой зашёл про деньги. Не напрямую — через жильё, через цены, через то, как всё подорожало.
— В Москве, говорят, квартиры совсем озверели, — сказал Дима Захаров, который работал здесь же, в Туле, на заводе. — Правда вот такие суммы?
— Правда, — подтвердила Наташа. — Я в Подольске брала, не в самой Москве, и то семь миллионов стоила. Однушка.
— Семь миллионов за однушку, — повторил Дима и покачал головой. — Это ж сколько выплачивать.
— Двадцать лет.
— Двадцать лет, — встрял Коля. — Слушай, Наташ, вот честно — ты не думала иногда: зачем? Сидишь в своей Москве, горбатишься, за конуру двадцать лет отдаёшь — и ради чего?
— Ради конуры, — сказала Наташа.
Кто-то засмеялся. Коля тоже, но не остановился.
— Нет, серьёзно. Вот мы тут живём — да, зарабатываем меньше, квартиры дешевле, всё скромнее. Зато свободные. Никому ничего не должны. Ни банку, ни работодателю. Ушёл с одного места, нашёл другое. Понимаешь?
— Понимаю.
— А ты там — раб банка. Двадцать лет раб. Это ж голова кругом.
За столом чуть притихли. Не то чтобы все согласились, но возражать никто не стал. Дима кивнул — не потому что согласен, а потому что неловко молчать. Оля занялась тарелкой.
Наташа сделала глоток воды и подумала, что зря приехала.
Коля, почувствовав, что слушают, продолжил. Черта у него такая — если слушают, не остановится.
— Вот мой дед к тридцати годам дом поставил. Своими руками. Без ипотеки, без банков. Пришёл с армии, три года поработал, купил материал, с соседями поставили. Дом. Настоящий. А вы что — в сорок пять за однушку должны. Что стало с мужиками, я не понимаю.
— Коль, я не мужик, — сказала Наташа.
Засмеялись нормально, Коля тоже.
— Ну и с бабами тоже. Я образно. Поколение такое. Раньше к тридцати всё имели — семью, жильё, хозяйство. А сейчас снимают до сорока, потом ипотека до шестидесяти.
— Твой дед получал квартиру от завода бесплатно, — сказала Лена Фролова неожиданно. — Я правильно помню? Вы же в советской квартире жили, не в том доме.
Коля замялся.
— Это другая история. Я про принцип.
— Про принцип понятно, — согласилась Лена и вернулась к разговору с соседкой.
Переключились на школьные истории — кто в кого был влюблён, кто что вытворял. Наташа выдохнула.
Ближе к концу вечера, когда начали убирать посуду, Коля подсел к ней.
— Слушай, у меня к тебе разговор.
Наташа уже по интонации поняла, что дальше будет про деньги.
— Тут такая история, — начал он. — Подзавис один платёж. Ждал до мая, думал разрулю сам, не успеваю. Займи тридцатку, а? До лета верну, у меня заказы намечаются.
— Тридцать тысяч.
— Ну да. Ты же в Москве, зарплата нормальная.
— Коль, — сказала Наташа, — я двадцать минут слушала, что я нищий раб банка и горблюсь за конуру.
— Ну, я образно, — засмеялся он. — Ты же понимаешь.
— Понимаю. Не займу.
Он не сразу понял.
— Совсем?
— Совсем.
— Наташ, мы же свои. Столько лет знакомы. Не к чужому человеку пришёл.
— Свои — понятно. Но нет.
Он помолчал, потом зашёл с другой стороны.
— Ладно. Слушай, а можно к тебе в мае заскочить? Дня на три-четыре. Хочу в Москве по делам проехаться, встречи кое-какие. Ты же в Подольске, комната-то есть свободная?
Наташа смотрела на него.
— Коль, ты понимаешь, что только что попросил денег у нищего раба банка, а теперь хочешь ещё и пожить у него?
Засмеялся нервно.
— Ну, это разные вещи.
— Одинаковые. Не смогу. Однушка, ты же слышал. Одна комната. Там я и диван.
— На диване и посплю, делов-то.
— Нет, Коль.
Посмотрел с обидой — настоящей, детской, как будто пообещали и не дали.
— Ну и ладно. Найду, где остановиться.
Пошёл прощаться с остальными. Громко, с объятиями, с «созвонимся», «приезжайте». Наташа тоже стала прощаться. Поцеловала Олю, договорились созвониться. Обменялись телефонами с Леной — обе понимали, что не позвонят.
Автобус обратно шёл в темноте. Наташа сидела, проверяла рабочую почту, потом переключилась на новости. Ипотечный платёж — каждое пятое число. Через четыре дня. Тридцать тысяч — больше половины платежа. Занять кому-то, кто «точно вернёт до лета», — если жизнь хоть чему-то учит, это называется «подарить».
У Коли постоянной работы не было. Подработки — что-то ремонтировал, что-то перепродавал, в группе писал про «проекты в процессе». Жил в квартире матери. Ей семьдесят два, пенсионерка, двухкомнатная в центре Тулы, советский фонд — по нынешним ценам стоит хорошо. Коля это понимал и чувствовал себя в безопасности.
Свободный человек. Ничего не должен банку.
Наташа убрала телефон, закрыла глаза. За окном проносились огни. До Подольска ещё больше двух часов.
Утром сделала кофе, открыла ноутбук — по выходным часто доделывала то, что не успевала в будни, — и увидела уведомление из группы одноклассников.
Коля написал: «Отличная встреча получилась, спасибо всем, кто приехал. Жаль, что некоторые за столько лет в Москве разучились быть людьми, но что поделаешь — Москва всех портит».
Под постом несколько лайков и комментарий: «Это точно, столица не для всех».
Наташа прочитала, отхлебнула кофе. Зашла в настройки группы и отключила уведомления.
Оля позвонила через три дня. Сама, просто так.
— Читала, что Коля написал?
— Читала.
— Ну и как?
— Нормально.
— Нормально, — повторила Оля с интонацией «ты серьёзно?». — Он же про тебя написал.
— Возможно.
— Не злит?
Наташа подумала.
— Если бы не попросил денег и пожить — может, и злило бы. А так — смешно.
Оля помолчала.
— Он правда просил тридцать тысяч?
— И ещё на диване пожить.
— Господи. После того, как весь вечер говорил, что ты раб банка?
— Именно после.
Тишина на несколько секунд.
— Слушай, — сказала Оля, — я ведь тоже сидела и молчала там. Не надо было молчать.
— Всё нормально. Ему просто нравится говорить. Всегда нравилось.
— В школе так же было. Помнишь, как он поход в девятом классе организовывал? Три собрания провёл, расписал, кто что несёт, маршрут нарисовал. А потом сказал, что не может — мать приболела.
— Помню, — засмеялась Наташа. — А мы всё равно поехали.
— И без него вышло даже лучше.
Поговорили ещё минут двадцать — про Олиных детей, про работу, про то, что в Туле открылся неплохой грузинский ресторан и надо бы как-нибудь сходить нормально, без актового зала.
— Приедешь ещё? — спросила Оля.
— Не знаю. Может, летом.
— Приезжай. Только без групповых мероприятий. Просто вдвоём.
— Договорились.
Платёж ушёл пятого, как обычно. Наташа посмотрела на остаток долга — двенадцать лет это много, но каждый месяц цифра чуть меньше, чем была.
Коля в группе написал новый пост — ищет машину на лето, «есть у кого варианты в Туле, пишите». Ответили три человека.
Про свободу и независимость он больше ничего не писал.
Наташа закрыла телефон и открыла рабочий документ. До дедлайна два дня, вполне успевала.