Вечер за окном давно потерял очертания. Дождь барабанил по подоконнику, стёкла плакали разводами, а в комнате было сухо и тихо, только на кухне мерно гудел холодильник. Я сидела в старом кресле, которое ещё бабушка обтянула коричневым велюром, и смотрела, как за окном гаснут огни соседнего дома. В такие минуты одиночество переставало быть абстрактным чувством — оно ощущалось кожей, как прохлада от оконного стекла.
Развод оставил после себя выжженную землю. Мы разменяли квартиру, я взяла эту — маленькую, в старом фонде, с рассохшимися рамами и скрипучим полом. Здесь когда-то жила бабушка, и после её смерти всё осталось нетронутым: этажерка с пожелтевшими книгами, комод с резными ручками, вышитые салфеточки на тумбочке. Я словно законсервировала её мир, боясь что-то менять. Сама я работала в библиотеке, и дома меня окружали книги — мои единственные собеседники.
Телевизор я включала редко, только для фона. Старый ламповый «Рекорд», который бабушка купила ещё в семидесятых, гудел трансформатором и ловил всего три канала. Но сегодня почему-то захотелось живого голоса. Я щёлкнула тумблером, экран засветился зеленоватым, и через минуту пошли местные новости.
Дикторша говорила о надоях, о ремонте дороги, а потом картинка сменилась на мрачное здание с облупившейся краской. Детский дом. Я хотела переключить, но пальцы замерли на коленях. Камера скользила по коридору, показывала игрушки в углу, кроватки с серыми одеялами, и вдруг остановилась на двух маленьких фигурках.
Мальчик лет пяти сидел на полу, сжимая в руке плюшевого медведя с оторванным ухом. Он смотрел в одну точку, и в его взгляде было столько упрямой взрослой тоски, что у меня сжалось сердце. Рядом с ним, прижавшись к стене, сидела девочка в вязаной кофточке. Тонкие косички, большие глаза, а в руках — старый бабушкин платок, какими раньше укрывались в деревне. Она поднесла его к лицу, вытирая слёзы, и тут камера дала крупный план.
Я видела этот узор. Крупные красные розы по синему полю, вышитые крестиком, с зелёными листьями. Именно такие розы были на салфетке, которая лежала у меня в комоде — бабушка вышивала её много лет назад и говорила, что это её любимый узор, «розы на купоросном фоне». Я даже помню, как она доставала нитки из старой шкатулки.
Сердце глухо стукнуло. Я подалась вперёд, вглядываясь в экран. Дикторша за кадром рассказывала историю: мать умерла, отец исчез, брат и сестра, Артём и Алиса, ждут новых родителей. Голос у неё был сочувственный, но деловитый. А я смотрела на платок в руках девочки и не могла отвести взгляд.
Телевизор вдруг зашипел, пошли помехи. Полосы побежали по экрану, изображение задрожало, а из динамика вырвался резкий свист. Я ударила ладонью по крышке — старая привычка, — и помехи исчезли. Но когда экран прояснился, передача уже кончилась, шла реклама стирального порошка.
Я выключила телевизор и долго сидела в темноте. Шум дождя заполнил комнату. Мысли путались: что это было? Совпадение? Просто похожий узор? Таких платков ведь много. Но я точно знала, что бабушка вышивала только для себя, никогда не дарила, и рисунок придумывала сама. Я встала, подошла к комоду, выдвинула ящик. Салфетка лежала на месте, аккуратно сложенная. Я развернула её, включила настольную лампу. Красные розы на синем, нитка к нитке. Точно такие же.
Я села на пол, держа салфетку в руках, и попыталась успокоиться. Просто показалось. В репортаже был другой платок, просто похожий. Да и откуда у той девочки взяться бабушкиной работе? Бабушка умерла десять лет назад, она никогда не выезжала из нашего города, никому не дарила свои вышивки.
Я заставила себя лечь. Но сон не шёл. В голове крутились лица детей — мальчик с мишкой, девочка с заплаканными глазами. Что-то в них было такое… родное, что ли? Я не могла объяснить. Просто внутри разрасталась щемящая пустота, которую хотелось заполнить.
Часы пробили два ночи. Я лежала с открытыми глазами, когда в тишине раздался звук. Короткий, электрический — зазвонил телефон. Я нашарила на тумбочке мобильник, думая, что кто-то ошибся номером. Но экран светился, и на нём не было входящего вызова. Телефон просто включился сам, и на заставке, которую я не ставила, высветилась фотография.
Те самые дети из репортажа. Артём и Алиса. Они смотрели с экрана, и их глаза в темноте комнаты показались мне живыми.
Я уронила телефон на кровать и отшатнулась. Сердце колотилось где-то в горле. Схватила трубку — фото исчезло, экран погас. Я нажала на кнопку, телефон загрузился обычно, показал мою старую заставку — книжную полку. Никаких следов.
Я включила свет и до утра просидела на кухне, глотая холодный чай. Рациональная часть меня твердила: глюк, усталость, нервы. Но другая часть, та, что верила бабушкиным сказкам про вещие сны и неслучайные встречи, шептала: это знак.
Утром, едва рассвело, я уже искала в интернете номер отдела опеки. Руки дрожали, когда я набирала цифры. В трубке долго шли гудки, потом ответил усталый женский голос.
— Здравствуйте, — сказала я и поняла, что не знаю, как объяснить. — Я хотела бы… узнать про усыновление. Про детей из репортажа. Близнецов Артёма и Алису.
— Фамилию детей знаете? — спросила женщина.
— Нет, только имена. Их показывали вчера по телевизору.
— Таких много, — вздохнула она. — Но если хотите, приходите, поговорим. Запись есть?
— Я приду, — ответила я и положила трубку.
Я посмотрела на салфетку, которая так и лежала на столе. Красные розы на синем фоне смотрели на меня, как глаза той девочки. Я вдруг чётко поняла: это не я их выбираю. Это они меня нашли. И обратной дороги нет.
Утро после того звонка началось с дождя. Он лупил по карнизу, заливал стёкла, стучал по подоконнику настойчиво и зло. Я стояла у окна, держа в руках кружку с остывшим кофе, и смотрела, как по стеклу сбегают мутные потоки. Решение уже созрело, но внутри всё дрожало от страха. Я не знала, с чего начинать, но знала одно: отступать нельзя.
В отделе опеки меня встретила женщина с усталыми глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она представилась Мариной Ивановной, указала на стул и долго изучала мои документы, пока я сидела напротив, сжимая в руках сумку.
— Оксана Сергеевна, — начала она, откладывая паспорт в сторону. — Вы понимаете, что это не игрушки? Дети с непростой судьбой, с тяжёлым прошлым. Мать умерла при пожаре, отец в местах лишения свободы. Родственники не объявились. Вы одинокая женщина, зарплата у вас небольшая.
— Я справлюсь, — ответила я тихо, но твёрдо.
Она вздохнула, сняла очки и посмотрела на меня внимательно, даже с каким-то странным интересом.
— Знаете, странная история с этими детьми. На них уже год назад был запрос. Семья приезжала из области, хорошая семья, дом свой, достаток. Всё оформили, вещи собрали, машину заказали. А за день до того, как забрать детей, позвонили и отказались.
— Почему? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Сказали, что им сон приснился. Женщина, будущая мать, рассказала, что видела во сне этих детей стоящими у горящего дома. Испугалась, решила, что это знак. Глупость, конечно, но люди суеверные. Детей так и не взяли.
Я молчала, переваривая услышанное. Сон. Горящий дом. Мать детей действительно погибла при пожаре. Совпадение?
— Вы не передумаете? — спросила Марина Ивановна, видя моё замешательство.
— Нет, — ответила я, может быть, слишком поспешно. — Я не передумаю.
Месяц, который последовал за этим разговором, выпал из жизни. Я жила в каком-то тумане, заполняя бесконечные бумаги, собирая справки, ходя по кабинетам. Меня проверяли, расспрашивали, снова проверяли. Выходные уходили на то, чтобы привести квартиру в порядок: я переставила мебель, купила две кроватки, детский стол, стульчики, игрушки. Бабушкин комод остался стоять на месте, но я переложила из него свои вещи, освободила ящики для детской одежды.
Соседи косились. Выходя из подъезда, я ловила на себе взгляды. У лавочки, где вечно сидели старушки, разговоры замолкали при моём приближении, а потом возобновлялись с новой силой. Я старалась не обращать внимания, но однажды, возвращаясь с работы, столкнулась с тётей Машей с первого этажа прямо у двери.
— Оксана, ты это... правда, что ли, детей берёшь? — спросила она, прищурившись.
— Правда, — ответила я, пытаясь проскочить.
— Ох, девка, — покачала она головой. — Подумай хорошо. Квартира-то эта непростая.
Я остановилась.
— В смысле?
Тётя Маша оглянулась, понизила голос:
— Ты ж знаешь, тут бабка твоя жила. Хорошая была женщина, царствие небесное. Но после неё квартира пустая стояла. А года два назад сдавали её квартирантам. Молодая пара приехала, тоже детей хотели взять из детдома. Неделю всего пожили и съехали.
— Почему? — спросила я, чувствуя, как внутри шевелится знакомый холодок.
— Говорили, что по ночам шаги слышат. Будто дети бегают по комнатам, смеются. А детей-то у них не было. Женщина та бледная ходила, на стену кидалась. Мужик её еле успокоил, вещи собрали и уехали. С тех пор квартиру никто не снимал. Так и стояла, пока ты не въехала.
Я сглотнула.
— Тётя Маша, это просто старый дом, рассохшееся дерево скрипит. Фантазия у людей разыгралась.
— Ну-ну, — протянула она. — Дело твоё. Только я предупредила.
Она ушла, а я стояла в подъезде и смотрела на дверь своей квартиры. Шаги по ночам. Дети. Квартиранты, которые хотели взять детей и съехали через неделю. Та же история, что с той семьёй из области. Сон про горящий дом. Отказ. Теперь это.
Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Глупости. Просто совпадения. Я слишком много об этом думаю, вот и мерещится всякое.
День, когда мне позвонили и сказали, что документы готовы и я могу забирать детей, был серым и ветреным. Ноябрь выстудил город, лужи покрылись тонким ледком, и ветер задувал за воротник. Я ехала в детский дом на такси, сжимая в руках пакет с гостинцами — яблоки, печенье, две шоколадки.
В детском доме меня встретила воспитательница, молодая женщина с уставшим лицом. Она провела меня в игровую комнату и оставила одну. Я стояла у окна и смотрела на серое небо, когда за спиной раздались шаги.
Я обернулась. В дверях стояли они. Артём — в тех самых штанишках, что и в репортаже, только курточка другая. Алиса — прижимает к себе старого плюшевого пса, того самого, что был с ней в кадре. Они смотрели на меня, и я смотрела на них. Тишина длилась, наверное, вечность.
— Здравствуйте, — сказала я тихо. — Я Оксана. Я ваша... новая мама.
Артём нахмурился, сжал губы и отвернулся к стене. Алиса посмотрела на брата, потом на меня, и в её больших глазах блеснули слёзы. Она сделала шаг вперёд, ещё один, и вдруг уткнулась лицом мне в живот, обхватив руками за ноги. Пёс упал на пол.
Я наклонилась, обняла её за худенькие плечи и почувствовала, как она дрожит. Артём стоял по-прежнему отвернувшись, но я видела, как дёрнулось его плечо.
— Ничего, — сказала я, гладя Алису по голове. — Ничего, малышка. Всё будет хорошо.
В такси они сидели молча. Артём уставился в окно, Алиса забилась в угол и смотрела на меня исподлобья, сжимая в руках пса. Я пыталась заговорить, показывала им игрушки, которые купила, рассказывала про квартиру, про то, что у них будут свои кроватки. Артём не реагировал. Алиса только кивала, но не отвечала.
Когда машина подъехала к дому, начал накрапывать дождь. Я открыла дверь подъезда, пропуская детей вперёд. Они вошли, остановились и замерли.
Подъезд у нас старый, пахнет сыростью и кошками, стены крашеные зелёной краской, лампочки тусклые. Ничего особенного. Но Алиса вдруг подняла голову и потянула носом воздух. Артём тоже замер, нахмурившись.
— Что такое? — спросила я.
— Не знаю, — тихо ответила Алиса.
Артём молчал, но смотрел на лестницу так, будто ждал, что оттуда кто-то выйдет. Я подтолкнула их к лифту, но он не работал, пришлось идти пешком. На лестнице было темно, лампочка на третьем этаже перегорела, и мы поднимались почти на ощупь.
На площадке четвёртого этажа Артём остановился и посмотрел на дверь моей квартиры.
— Здесь пахнет бабушкой, — сказал он тихо.
У меня похолодело внутри.
— Какой бабушкой?
— Не знаю. Которая умерла.
Алиса кивнула, прижимая пса к груди.
— Она добрая, — добавила девочка шёпотом. — Она нас ждала.
Я стояла с ключами в руках и не могла пошевелиться. В голове билась одна мысль: они не могли знать. Я не рассказывала им про бабушку. Вообще ничего не рассказывала. Откуда? Как?
— Идёмте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Идёмте домой.
Я открыла дверь, впустила их в прихожую. Они вошли, остановились и долго стояли молча, оглядываясь. А потом Алиса улыбнулась. Впервые за всё время. И от этой улыбки у меня защипало в глазах.
— Хорошо тут, — сказала она.
Артём ничего не сказал, но плечи его расслабились. Он перешагнул порог и пошёл в комнату, туда, где стояли новые кроватки.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и перевела дух. Начало положено. Что будет дальше — я не знала. Но они здесь. Они дома. А всё остальное как-нибудь переживём.
Первая неделя с детьми пролетела как один долгий день, растянувшийся на семь бессонных ночей. Я почти не спала, прислушиваясь к дыханию из соседней комнаты, вскакивая от каждого шороха, бегая к ним по нескольку раз за ночь. Артём спал беспокойно, ворочался, что-то бормотал во сне. Алиса, наоборот, затихала так, что становилось страшно — дышит ли вообще? Я подходила, прислушивалась, и только уловив ровное дыхание, возвращалась в свою комнату.
Днём было легче. Я варила каши, жарила блины, резала фрукты. Алиса ела охотно, хотя и мало, Артём же часто отодвигал тарелку и молча уходил в угол. Я не давила, не заставляла. Просто оставляла еду на столе и ждала. Через час он возвращался и съедал всё, быстро, жадно, но делал вид, что меня рядом нет.
В сад мы пока не ходили — я взяла отпуск за свой счёт, чтобы побыть с ними, привыкнуть друг к другу. Мы гуляли в парке, ходили на детскую площадку, где Алиса робко качалась на качелях, а Артём стоял в стороне и смотрел на других детей с какой-то взрослой, тяжёлой тоской. Ко мне он по-прежнему не подходил, не разрешал себя обнимать, дёргался, если я случайно касалась его плеча.
Но по ночам происходило странное. Алиса просыпалась и начинала рисовать. Я находила её за детским столиком с карандашами в руках, когда вставала в туалет. Она не плакала, не звала меня, просто сидела и водила по бумаге, сосредоточенно высовывая язык. Я сначала уводила её в кровать, укладывала, гладила по голове, пока она не засыпала. Но рисунки оставались на столе.
Первый я увидела на четвёртую ночь. Чёрный дом, нарисованный толстыми линиями, с тёмными окнами и высокой трубой, из которой валил дым. Рядом стояло дерево — кривое, с голыми ветками. И в одном из окон — женская фигура. Маленькая, едва различимая, но я сразу поняла: это она смотрит наружу.
Я спросила утром:
— Алиса, что это?
Она посмотрела на рисунок, потом на меня и тихо ответила:
— Там бабушка живёт.
— Где там?
— В домике. Она в окно смотрит и ждёт.
— Кого ждёт?
— Нас, — ответила Алиса просто и побежала играть с плюшевым псом.
Я убрала рисунок в ящик стола. Сердце колотилось где-то в горле. Бабушка. Опять бабушка. В том доме, где они жили с матерью, никакой бабушки не было, мне рассказывали в опеке. Мать одна растила детей, потом появился какой-то мужчина, потом случился пожар. Бабушки не было.
На седьмую ночь рисунков стало три. Все одинаковые — чёрный дом, кривое дерево, женщина в окне. Но в этот раз на переднем плане появилась ещё одна фигура. Маленькая, детская. Девочка с косичками, стоящая рядом с деревом.
— Это ты? — спросила я.
Алиса кивнула.
— А почему ты стоишь там, а не в доме?
— Я уже вышла, — сказала она. — А бабушка осталась. Она не может выйти.
В ту же ночь я услышала Артёма. Он говорил во сне. Я проходила мимо их комнаты и замерла у двери. Голос был не детский. Низкий, хриплый, мужской.
— Не отдам, — говорил Артём. — Она моя кровь. Не смей подходить.
Я вошла, включила ночник. Артём лежал с открытыми глазами, но не смотрел на меня. Взгляд его был устремлён в потолок, зрачки расширены, губы шевелились.
— Артём, — позвала я тихо. — Тём, проснись.
Он моргнул, повернул голову и посмотрел на меня. Обычными детскими глазами. Сонными, мутными.
— Мама? — позвал он.
У меня перехватило дыхание. Он впервые назвал меня мамой.
— Я здесь, сынок. Спи.
Он закрыл глаза и тут же задышал ровно. А я стояла над ним и смотрела. Кто говорил его голосом? Кому он отвечал?
Утром я решила заняться уборкой. Давно уже не разбирала бабушкин комод, только верхние ящики открывала. А тут решила переложить вещи, освободить место для детской одежды. В нижнем ящике, под стопкой старых простыней, лежал альбом. Тот самый, куда бабушка вклеивала фотографии. Я не открывала его много лет.
Я села на пол, положила альбом на колени и начала листать. Чёрно-белые снимки, пожелтевшие, с выцветшими краями. Бабушка в молодости, дедушка, которого я никогда не знала, какие-то люди на фоне деревьев. И вдруг я замерла.
Фотография. Бабушка стоит у деревянного дома. Того самого, что рисовала Алиса. Тёмные брёвна, высокое крыльцо, маленькие окна с наличниками. Рядом с домом — кривая берёза с голыми ветками. Точно такое же дерево.
Я перевернула фотографию. На обороте чернилами, бабушкиным почерком: «Наша дача, 1957 год».
Руки задрожали. Я посмотрела на рисунки Алисы, разложенные на столе. Дом, дерево, женщина в окне. Она рисовала бабушкину дачу. Дачу, которой давно уже нет. Её снесли ещё в девяностых, на том месте теперь многоэтажки. Алиса не могла её видеть. Нигде.
— Алиса, — позвала я дрожащим голосом. — Иди сюда, солнышко.
Она прибежала, забралась ко мне на колени, обняла за шею. Такая тёплая, живая.
— Посмотри, — я показала ей фотографию. — Ты знаешь этот дом?
Она взяла снимок в руки, повертела, посмотрела внимательно и кивнула.
— Это где бабушка живёт.
— Но здесь бабушка молодая. Это давно было.
— Недавно, — покачала головой Алиса. — Она там всё время. Смотрит в окно и ждёт.
— Чего ждёт?
— Чтобы мы пришли.
Вечером того же дня Артём сел ужинать и вдруг спросил:
— А у тебя есть шкатулка?
— Какая шкатулка?
— Старая. Деревянная. С цветочками.
Я похолодела. Такая шкатулка действительно была. Бабушкина, резная, с выжженными розами на крышке. Она стояла на полке в шкафу, я давно в неё не заглядывала.
— Откуда ты знаешь про шкатулку?
— Бабушка сказала.
— Какая бабушка?
— Которая в окне смотрит. Она сказала, там нитки лежат. Красные и синие. Чтобы я передал.
Я встала из-за стола, подошла к шкафу, достала шкатулку. Открыла. Внутри, поверх старых пуговиц и катушек, лежали мотки ниток. Красные и синие. Те самые, которыми бабушка вышивала свои розы.
Я закрыла шкатулку и села на пол. В голове шумело. Дети смотрели на меня, и в их глазах не было страха. Только спокойствие и какая-то детская уверенность, что всё правильно.
В эту ночь я не спала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно на редкие огни спящего города. Мысли путались, натыкались друг на друга. Что происходит? Кто эти дети? И почему они знают то, чего знать не могут?
Под утро я задремала прямо за столом, уронив голову на руки. Разбудил меня звонок в дверь. Настойчивый, длинный, требовательный.
Я посмотрела на часы — половина восьмого. Кого принесло в такую рань? Дети ещё спали. Я накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок.
На площадке стоял мужчина. Высокий, в дорогом чёрном пальто, с седыми висками и тяжёлым взглядом. Таким взглядом смотрят люди, привыкшие, чтобы их слушались.
Я открыла дверь.
— Вы Оксана Сергеевна? — спросил он. Голос низкий, с хрипотцой.
— Да. А вы кто?
— Я дед Артёма и Алисы. Биологический дед. Мне нужно с вами поговорить.
Я впустила его в прихожую и закрыла дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Из комнаты послышались шаги — дети проснулись.
— Не подходи! — вдруг закричал Артём из комнаты. — Уходи! Не смей!
Я обернулась. Артём стоял в дверях спальни, сжав кулаки, и смотрел на мужчину с такой ненавистью, какой я никогда не видела в детских глазах. Алиса выглядывала из-за его спины, белая как мел, и мелко дрожала.
Мужчина в чёрном пальто шагнул вперёд, и дети шарахнулись назад, будто от огня.
— Успокойтесь, — сказал он холодно. — Я не враг.
Но я видела, как они смотрят на него. И видела, как он смотрит на них. Что-то здесь было не так. Совсем не так.
Мужчина в чёрном пальто стоял в прихожей, заполняя собой всё пространство. От него пахло дорогим одеколоном и табаком, пальто было расстёгнуто, под ним виднелся тёмно-синий костюм. Руки в кожаных перчатках он держал перед собой, слегка сжимая и разжимая пальцы, будто собирался что-то взять.
— Пройдёмте на кухню, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там поговорим.
Я обернулась к детям. Артём стоял в дверях, не сводя с мужчины горящего взгляда. Алиса прижималась к брату, вцепившись в его руку.
— Идите в комнату, — сказала я им как можно спокойнее. — Посмотрите мультики. Я позову.
Артём не двинулся с места.
— Идите, — повторила я. — Я справлюсь.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и увёл сестру в комнату. Дверь закрылась, но я слышала, как щёлкнул замок. Артём заперся изнутри.
На кухне я села напротив незваного гостя, сложила руки на столе, чтобы не дрожали. Он положил перед собой папку, которую держал под мышкой, расстегнул перчатки, снял их.
— Меня зовут Виктор Павлович, — сказал он. — Я отец Сергея. Биологический отец этих детей.
Сергей. Так звали отца Артёма и Алисы. Того, что сидел в тюрьме.
— Сергей в тюрьме, — сказала я. — За что, мне не сообщили.
— За разбой, — Виктор Павлович криво усмехнулся. — Сын у меня неудачный. Но дети — моя кровь. И я имею право на них претендовать.
Он открыл папку, разложил передо мной бумаги. Свидетельства о рождении, копии каких-то решений, справки. Я смотрела в документы, но буквы расплывались.
— Я был в опеке, — продолжал он. — Мои юристы уже подали заявление. У меня дом, бизнес, я могу обеспечить детям будущее. А вы, — он оглядел мою кухню, старый холодильник, вытертый линолеум, — что вы им можете дать?
— Я им даю семью, — ответила я тихо. — Любовь. Заботу. То, чего у них не было.
— Семью, — повторил он с какой-то странной интонацией. — Знаете, Оксана Сергеевна, семья — это кровь. Гены. Дети должны быть со своими. Это закон природы.
Из комнаты донёсся приглушённый звук. Я не поняла, что это, но Виктор Павлович вдруг напрягся, посмотрел в сторону двери.
— Они меня боятся, — сказал он. — Это нормально. Они маленькие, не понимают. Потом привыкнут.
— Почему они вас боятся? — спросила я прямо. — Они видели вас раньше?
Он помолчал, потом ответил:
— Видели. Я приезжал, когда они с матерью жили. Не поладили с ней.
— С матерью? С той, что погибла при пожаре?
Виктор Павлович дёрнул щекой. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
— При пожаре, — повторил он. — Да, трагедия.
Я вспомнила слова Артёма, его ненавидящий взгляд. И Алису, которая спряталась за брата, как за стену. Дети так не боятся просто так. Дети чувствуют.
— Вы имеете какое-то отношение к тому пожару? — спросила я.
Он встал. Резко, отодвинув стул.
— Это оскорбительное предположение. Я пришёл по-хорошему, хотел договориться. Чтобы без суда, без скандалов. Но если вы будете настраивать детей против меня, я пойду другим путём. У меня связи, Оксана Сергеевна. Большие связи.
— Уходите, — сказала я, тоже вставая. — Уходите из моего дома.
Он надел перчатки, медленно, затягивая каждую кнопку. Потом посмотрел на меня в упор.
— Я даю вам неделю, — сказал он. — Подумать. Собрать вещи. Подготовить детей. Через неделю приеду с опекой и заберу их по решению суда. Добровольно или принудительно — решать вам.
Он вышел в прихожую, открыл дверь и остановился на пороге.
— И ещё, — обернулся он. — Не вздумайте бежать. Всё равно найду.
Дверь захлопнулась. Я стояла в прихожей и смотрела на часы. Семь пятьдесят три утра. День только начался, а я уже чувствовала себя выжатой до дна.
Из комнаты послышался шорох. Я подошла к двери, постучала.
— Артём, открой. Это я.
Замок щёлкнул, дверь приоткрылась. Артём выглянул, осмотрелся, убедился, что мужчины нет, и только тогда впустил меня. Алиса сидела на кровати, прижимая к себе пса, и мелко дрожала.
— Кто это? — спросила она шёпотом.
— Говорит, что ваш дедушка.
— Он не дедушка, — резко сказал Артём. — Он плохой.
— Почему плохой?
Артём замолчал, уставился в пол. Алиса посмотрела на брата, потом на меня и вдруг сказала:
— У него на руке топорик нарисован.
— Что?
— Топорик, — повторила она. — Маленький. Синий. Я видела, когда он перчатки снимал.
Я вспомнила. Когда он стягивал перчатки, я мельком видела его запястье. Там действительно что-то было. Татуировка.
— Ты видела это раньше? — спросила я Артёма.
Он не ответил. Стоял, вжав голову в плечи, и молчал.
— Артём, — я присела перед ним на корточки, взяла за руки. — Если ты что-то знаешь, ты должен мне сказать. Пожалуйста.
Он поднял глаза. В них стояли слёзы.
— Он приходил к маме, — сказал Артём тихо. — Злой приходил. Ругался. Мама плакала. А потом... потом ночью дом загорелся.
— Ты его видел в ту ночь?
— Нет. Но он приходил днём. И говорил, что если мама не отдаст нас, он её убьёт.
Я обняла его, прижала к себе. Он не дёрнулся, не отстранился — вцепился в меня и заплакал. Беззвучно, по-взрослому сжимая зубы, чтобы не разреветься в голос. Алиса подбежала, обняла нас обоих, и мы сидели на полу втроём, пока не кончились слёзы.
В тот же день я пошла в полицию. Дежурный участковый, молодой парень с усталыми глазами, выслушал меня, полистал бумаги.
— Виктор Павлович, говорите, — протянул он. — Фамилия какая?
Я назвала. Он вбил что-то в компьютер, долго смотрел в монитор, потом перевёл взгляд на меня.
— А вы уверены, что он дед?
— Он так сказал. Документы показывал.
— Документы, — вздохнул участковый. — Документы можно и липовые сделать. Вы знаете, что этот человек проходил по делу о поджоге лет двадцать назад?
У меня перехватило дыхание.
— По какому делу?
— Старое дело, ещё девяностые. Поджог дома в пригороде. Тогда погибла женщина. Но доказательств не нашли, дело закрыли. Он отсидел по другой статье, вышел, сейчас вроде бизнесмен. Но связи у него, сами понимаете.
— Он угрожал мне, — сказала я. — Сказал, что заберёт детей через неделю.
— Заявление писать будете?
— Напишу.
Я написала заявление. Участковый сказал, что проверят, но предупредил:
— Только вы это... будьте осторожны. Если он действительно тот, за кого себя выдаёт, просто так он не отстанет. Следите за детьми, никому дверь не открывайте.
Я вернулась домой уже в сумерках. Поднялась на свой этаж и замерла. Дверь в квартиру была приоткрыта. Чуть-чуть, на ширину пальца.
Я толкнула её. В прихожей горел свет. И было тихо. Слишком тихо.
— Артём! Алиса! — крикнула я и бросилась в комнату.
В комнате был разгром. Ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны по полу, детские кроватки перевёрнуты. Бабушкина шкатулка валялась в углу, расколотая на две половинки. Нитки рассыпались по полу красными и синими змейками.
Алиса сидела в углу, сжавшись в комочек, и плакала. Я подбежала к ней, упала на колени, схватила в охапку.
— Где Артём? Где брат?
Она подняла на меня мокрые глаза и показала пальцем на стену.
На стене, прямо над детской кроваткой, было написано. Красным. Крупными корявыми буквами:
«ОТДАЙ ДЕТЕЙ, ИЛИ ОН УМРЁТ»
Я прижала Алису к себе и зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела на полу, среди рассыпанных ниток, маленькую пуговицу. От курточки Артёма. Ту самую, которую я пришивала ему три дня назад.