Знаете, есть такие вещи, которые невозможно объяснить человеку, у которого никогда не было собаки. Ну вот просто невозможно. Смотришь на него и понимаешь — не поймёт. Покрутит пальцем у виска и пожмёт плечами. А ты стоишь и думаешь: да как же вы живёте-то без этого всего?
Моего зовут Пончик. Да, я знаю, я знаю. Не надо так смотреть. Когда мы его брали, дочка сказала: «Мам, смотри, какой кругленький, прямо пончик!» — и всё, имя прилипло намертво. Теперь выхожу во двор и кричу в темноту: «Пончик, домой!» — а соседка с третьего этажа каждый раз высовывается в окно и смотрит на меня с нескрываемым сочувствием.
Пончик — это корги. Рыжий, ушастый, с таким видом, будто он знает о вас что-то очень важное, но пока решает, говорить или нет. Ему три года, и за эти три года я поняла про себя столько всего, что никакой психолог не помог бы.
Началось всё с первого же утра, когда мы его привезли домой. Муж мой, Серёжа, сразу сказал: «Это твоя затея, ты и занимайся». Я согласилась. Легко согласилась, потому что была уверена — справлюсь. Ну что там, собака и собака. Кормить, гулять, вычёсывать. Делов-то.
В шесть утра первого же дня Пончик сидел у кровати и смотрел на меня. Молча. Просто смотрел огромными карими глазами. Я открыла один глаз, посмотрела на него, закрыла обратно. Он тихонько тявкнул. Один раз. Я снова открыла глаз. Он не шевелился. Просто смотрел. «Серёжа», — позвала я. «Это твоя затея», — донеслось из-под подушки.
Я встала.
С тех пор я встаю в шесть утра каждый день. В выходные тоже. Один раз попробовала не встать — Пончик принёс мой тапочек и положил его мне на лицо. Аккуратно так положил, с намёком. Я оценила деликатность.
Гулять мы ходим в любую погоду, и вот это, пожалуй, то, что я не могла предвидеть. Есть такие ноябрьские утра, серые, мокрые, когда дождь идёт не каплями, а как-то боком, и ветер такой, что куртка липнет к спине. Нормальный человек в такое утро пьёт чай у окна и радуется, что он дома. Я же стою во дворе в резиновых сапогах и жду, пока Пончик обнюхает каждый куст. Каждый. Потому что, видимо, за ночь там произошло столько событий, что пропустить невозможно.
— Пончик, — говорю я. — Ну Пончик. Ну мы уже час здесь стоим.
Пончик оборачивается, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что сказала что-то невероятно глупое, и возвращается к кусту.
Соседи меня уже знают все. Вообще все. Я познакомилась с людьми, с которыми жила в одном доме двадцать лет и не знала даже, как зовут. Пончик познакомил. У него вообще нет понятия «чужой человек». Для него все люди делятся на тех, кто уже его погладил, и тех, кто ещё не успел.
Однажды он затащил меня знакомиться к дедушке Василию Петровичу, который живёт в соседнем подъезде и, как выяснилось, держит у себя дома трёх черепах. Мы просидели у него два часа. Пили чай, смотрели черепах. Серёжа звонил три раза и спрашивал, где я. Я говорила: «Иду, иду». Пончик лежал у ног Василия Петровича и делал вид, что он тут живёт.
— Хороший у вас пёс, — сказал Василий Петрович, когда мы наконец уходили. — Душевный.
— Да, — согласилась я. — Только тапочки жуёт.
— А мои черепахи цветы жуют, — сказал он. — Все цветы, которые дочка привозит. Под корень. Вот и поди, объясни дочке.
Мы понимающе посмотрели друг на друга. Такое понимание бывает только между людьми, у которых есть животные.
Но вернусь к тапочкам. Это отдельная история. Пончик не грызёт тапочки из вредности, нет. Он их приносит. Он приносит их как подарок, как знак уважения. Утром несёт мой тапочек, встречая меня из спальни. Вечером несёт тапочек Серёже, когда тот приходит с работы. Серёжа поначалу отмахивался, говорил: «Убери собаку». А потом как-то раз пришёл позже обычного, усталый, злой — и Пончик выбежал навстречу с тапочком. Серёжа остановился, посмотрел на него, и я видела, как что-то в нём немного отпустило.
— Спасибо, Пончик, — сказал он тихо.
Пончик завилял всем задом — у корги хвост маленький, поэтому виляет он не хвостом, а, можно сказать, всем собой — и побежал за вторым тапочком.
С тех пор Серёжа его обожает. Хотя до сих пор делает вид, что это «моя затея».
Кормление — это вообще отдельный жанр. У Пончика есть миска, красивая, с его именем. Он знает, когда время еды, с точностью до минуты, и начинает напоминать об этом заранее. Сначала просто садится рядом и смотрит. Потом начинает вздыхать. Громко, с выражением. Потом встаёт, подходит к миске, смотрит в неё, потом на меня, потом снова в миску. Вся пантомима разыгрывается с таким артистизмом, что я иногда специально тяну время, чтобы посмотреть, что будет дальше.
Однажды я увлеклась и затянула на десять минут дольше обычного. Он пришёл на кухню, взял в зубы пустую миску, принёс её ко мне и поставил у ног. Молча. С достоинством.
— Всё, всё, — сказала я. — Иду.
Дочка, когда приезжает в гости, всегда говорит: «Мам, вы с ним разговариваете, как с человеком». Я отвечаю: «А он и есть человек. Почти». Дочка смеётся. Но я замечаю, что через полчаса она уже сидит на полу и рассказывает ему про свои дела на работе.
Вот это, кстати, удивительная вещь. Пончик умеет слушать. По-настоящему слушать, не так, как иногда слушают люди — с одним ухом в телефоне. Он сидит, смотрит в глаза, иногда наклоняет голову набок, и ты вдруг понимаешь, что говоришь ему такое, что не сказал бы никому другому. Как-то раз я жаловалась ему на соседку, которая снова что-то сказала про мою причёску, и он так сочувственно вздохнул в нужном месте, что я почувствовала себя значительно лучше.
Серёжа однажды застал меня за этим занятием.
— Ты ему жалуешься на Нину Павловну? — спросил он.
— Ну и что? — ответила я.
— Ничего, — сказал он. — Просто он, кажется, на твоей стороне.
— Конечно, на моей, — сказала я. — Он умный.
Пончик в этот момент посмотрел на Серёжу таким взглядом, что тот предпочёл уйти на кухню.
Гостей Пончик встречает так, будто именно их он ждал всю свою жизнь. Любых гостей. Даже тех, которых не ждали мы. Однажды пришёл сантехник Геннадий — хмурый мужик, который, по всей видимости, с рождения не улыбался. Пончик встретил его у дверей, запрыгнул передними лапами на колени, лизнул в нос и потащил показывать свои игрушки.
— Это что, — спросил Геннадий, немного растерянно глядя на корги, который волок к нему плюшевого зайца. — Это корги, что ли?
— Корги, — подтвердила я.
— У тёщи был корги, — сказал он, и голос у него вдруг стал совсем другой. — Рыжий такой. Умер уже.
— Жалко, — сказала я.
— Жалко, — согласился Геннадий.
Потом он починил кран и ещё минут двадцать сидел на полу, играя с Пончиком в перетяжки с зайцем. Ушёл другим человеком, улыбаясь. Я даже растерялась немного.
Есть у владельцев собак одна общая черта, которую я заметила за эти три года. Мы все немного сумасшедшие. И все скрываем одно и то же. Например, то, что разговариваем с ними постоянно. Не только жалуемся — просто разговариваем. «Пончик, смотри, опять дождь», «Пончик, я сейчас картошку поставлю», «Пончик, как ты думаешь, позвонить ей или не надо?» Последнее — это я про сестру, с которой мы немного поссорились. Пончик в ответ лизнул мне руку. Я позвонила. Помирились.
Ещё мы все делаем вид, что собака не спит на кровати. Ни один владелец собаки не признается в этом сразу. Сначала все говорят: «Нет, что вы, у него своя подстилка». Потом, если разговор заходит дальше и между людьми возникает доверие, выясняется, что подстилка есть, но используется исключительно как место, откуда удобно запрыгивать на кровать.
Пончик спит между мной и Серёжей. Серёжа говорит, что это неправильно. При этом сам же его туда и зовёт. «Иди сюда, Пончик, иди». А потом жалуется, что места мало.
— Серёжа, — говорю я, — ты сам его позвал.
— Ну и что, — говорит Серёжа. — Он же смотрел.
Вот именно. Он смотрел. Это всё объясняет.
Я помню, как несколько месяцев назад мне было очень плохо. Не физически — просто накопилась какая-то усталость, тяжесть такая внутренняя, которую словами не объяснишь. Бывает такое состояние, когда всё вроде нормально, а тяжело. Я сидела на диване и смотрела в окно. Пончик запрыгнул, покрутился и лёг так, чтобы его голова оказалась у меня на коленях. Не просил ничего, не приносил тапочек, не звал гулять. Просто лежал и иногда поглядывал на меня снизу вверх.
Я не знаю, чувствуют ли они это или нет. Все говорят по-разному. Но в тот момент я почувствовала себя не такой одинокой. И это было важно.
Серёжа заглянул в комнату, увидел нас двоих, ничего не сказал. Только тихо закрыл дверь обратно.
Вот поэтому, когда кто-нибудь говорит мне: «Ну зачем тебе эта собака, одни хлопоты», — я даже не знаю, с чего начать. Начинать надо, наверное, с шести утра и тапочка на лице. Или с Василия Петровича и черепах. Или с сантехника Геннадия, который вдруг стал другим человеком на двадцать минут. Или с того вечера на диване, когда рыжая тёплая голова лежала у меня на коленях и всё почему-то становилось немного легче.
Но я обычно просто говорю: «Вот заведёте — тогда поймёте». И отворачиваюсь. Потому что объяснить это невозможно.
А Пончик в это время сидит рядом и смотрит на нас обоих с таким видом, будто он всё прекрасно понимает. И, честно говоря, я уже не так уверена, что это не так.
✅ Подпишитесь, чтобы не пропускать новые рассказы.