За окном стоял переменчивый март: по стеклу то весело барабанила капель, то ветер бросал горсть ледяной крупы, будто проверяя весну на прочность. В камине, несмотря на приближение тепла, всё ещё уютно потрескивали дрова — огонь никак не хотел уступать свои права. Профессор, облачённый в неизменный вязаный жилет с оленями (очевидно, подарок супруги, которую он за глаза называл «мой главный нарколог»), колдовал у стола. На этот раз добычей должен был стать русский рислинг.
— Ну-с, голубчик, — начал он, даже не оборачиваясь, — вы, я вижу, уже изучили новостную ленту? Знаете, кто у нас теперь в героях? Не хоккеисты, не космонавты. Тихое, скромное игристое.
Перед ним на столе, бережно укутанная в полотенце — чтобы не нагрелась раньше времени, — стояла бутылка. Строгая, зелёная, с элегантной этикеткой: «Абрау-Дюрсо. Brut d’Or Riesling». В свете камина стекло отливало тёплым янтарём.
— Иван Васильевич, побойтесь Бога, — я протянул руки к огню, — какое вино года из России? У них там солнце, традиции, терруары... а у нас — олени на жилетке.
Профессор резко обернулся, очки его хищно блеснули, и он поправил съехавший набок ворот рубашки — палец у него был чуть влажный, пахло от него табаком и ещё чем-то домашним, лавандой, что ли.
— Олени, батенька, тут совершенно ни при чём. А терруар — он у нас под носом, просто мы его разглядеть не умели. Двадцать пятый год, который многие уже окрестили годом великого перелома для нашего виноделия, принёс этому самому рислингу Grand Prix на премии Winelovers Wine Awards. Французы, итальянцы, испанцы — все при параде. А наш-то, наш — вышел и поклонился. А следом и «Винный гид России» назвал его лучшим игристым. Два титула за год. Это, батенька, не мираж, это уже география.
— Мираж? — переспросил я, косясь на бутылку. — Или мираж — это когда из немецкого сорта французским методом делают русскую гордость?
Он усмехнулся, картинно взмахнул рукой, словно дирижёр перед оркестром, и плеснул себе в бокал чуть больше положенного — капля упала на скатерть, расплылась бледным пятном.
— Тьфу ты, чёрт... — профессор досадливо промокнул пятно салфеткой, но скатерть менять не стал. — Ну вот, живой след. И хорошо. Значит, не музей. Виноградная лоза, знаете ли, штука капризная. Как прима: требует особого климата, особой почвы и особого ухода. Долгое время считалось, что наша северная земля для неё — как для балерины тулуп и валенки. А оказалось — в самый раз. Князь Голицын, светлая голова, ещё в позапрошлом веке понял: чтобы делать великое вино, не обязательно ждать милостей от природы — взять их у неё — вот задача. Нашёл уникальное место — озеро Абрау. Его шампанское гремело на весь мир. Награды, признание. А потом... потом наступил двадцатый век. Со своими паузами.
Иван Васильевич сделал многозначительную паузу. Дрова в камине согласно скрипнули.
— Было время, когда слово «вино» писалось в кавычках и имело приставку «советское». Был «Цимлянское игристое», был «Советский рислинг» — кисловатый, простой, но честный. А потом грянули девяностые, и всё смешалось. Наши виноградники корчевали под дачи и коттеджи. Казалось, всё, крест поставлен. Ан нет. — Он подскочил с кресла, схватил бутылку и, держа её на вытянутой руке, как скипетр, продолжил: — Приняли закон о виноградарстве. Стали привозить лучшие саженцы из Европы, приглашать ведущих технологов. И кто же оказался в авангарде? Правильно, наш старый знакомый — «Абрау-Дюрсо». Они ведь не только шипучее штамповали, они традицию хранили. Лозу. Знания. И, как видите, не зря.
Он поставил бутылку на стол, ловко срезал фольгу, и я заметил, как дрогнула его рука — то ли от волнения, то ли от возраста.
— Смотрите. Brut d’Or. Это их премиальная линейка. «Золотой брют». И главное слово здесь — Riesling. Рислинг. Виноград, который сходит с ума по солнцу, но обожает прохладу. Его тонкая кожица, его кислотность... Это вам не безликий сорт для масс-маркета. Это виноград-интеллигент. Именно за такие сорта и дают Grand Prix.
Раздался тихий, но уверенный хлопок. Пробка вышла без лишнего фейерверка, лишь лёгкое облачко тумана вырвалось из горлышка, и профессор жадно втянул носом этот первый выдох вина.
— Слышали? — довольно прищурился он. — Не выстрел, а вздох. Признак хорошего игристого. Не хочет разбрызгивать себя на публику, а приглашает к беседе.
Он разлил вино по высоким прозрачным бокалам, стараясь не пролить больше ни капли, но я видел — руки у него всё же подрагивали, и на скатерти возле моей рюмки появилось ещё одно крошечное пятнышко. Жидкость заискрилась, наполняя комнату тонким, едва уловимым ароматом.
— Ну-с, приступим к главному ритуалу. — Иван Васильевич торжественно поднял бокал к свету. — Первое — цвет. Не просто «соломенный», а смотрите: светлый, чистый, с едва заметными зеленоватыми искорками. Как первые лучи мартовского солнца. А перляж! Игра пузырьков. Видите, какие мелкие? Бегут тонкими, изящными цепочками со дна. Это не грубая пена, а живая, пульсирующая нить. Такое бывает только при долгой выдержке.
— Это что же, «шампанское»? — спросил я, принюхиваясь.
— Боже упаси! — Иван Васильевич даже поперхнулся. — Шампанским может называться только вино из провинции Шампань. А это — игристое, произведённое классическим методом. То есть оно пережило вторичное брожение прямо в бутылке. Именно там, в тиши подвалов, пузырьки становятся такими благородными. А не закачаны в резервуар под давлением. Тот самый уровень, за который эксперты в двадцать пятом и отдали свои голоса.
— Ну давайте уже нюхать, профессор! Не томите.
— Молодой человек, вы нетерпеливы, как Ришелье, впервые увидевший подвески королевы. Извольте.
Он плавно поднёс бокал к носу, закрыл глаза и замер.
— Что чувствуете? — тихо спросил он.
— Лимон... и немного травы. Сена, что ли? — я принюхался старательнее.
— Хм, — профессор приоткрыл один глаз. — Неплохо. Но вы пропустили главное. Да, лимонная цедра. Но там ещё есть яблоко. Зелёное, только что сорванное с ветки. И белые цветы — акация, может быть, жимолость. А в глубине, слышите? — прячется минеральность. Мокрый камень, кремень. Это и есть тот самый терруар, та самая почва. Рислинг — он как лакмусовая бумажка, впитывает в себя землю.
Я сделал глоток. Мир вокруг словно взорвался. Первое, что поразило — кислотность. Живая, яркая, но не резкая. Она мгновенно прочистила нёбо, заставив слюнные железы работать активнее. Скулы свело от этого благородного удара, и тут же, вдогонку, пришла волна свежести — будто съел горсть только что сорванного крыжовника в жаркий полдень. Мелкие упругие пузырьки мягко, но настойчиво танцевали на языке.
— Это удивительно! — воскликнул я. — Оно сухое. До звона. Но при этом такое сочное!
— Именно! — профессор довольно потёр руки. — Брют — это меньше двенадцати граммов сахара на литр. Здесь, подозреваю, ближе к шести-восьми. Это позволяет раскрыться самому винограду. Во вкусе снова цитрусы — грейпфрут, лимон, — но к ним добавляется что-то экзотическое. Чуть-чуть маракуйи или личи. Это и есть послевкусие. Долгое, минеральное, с приятной горчинкой. Вот за это послевкусие, голубчик, и дают Grand Prix. За умение оставить след.
Мы пили медленно, смакуя. За окном совсем стемнело, камин отбрасывал на лица тёплые живые тени.
— А знаете, Иван Васильевич, — задумчиво произнёс я, — в этом есть что-то парадоксальное. Самое «русское» вино года — из немецкого сорта винограда, сделанное французским методом, под руководством французского технолога. А на выходе — наше, да ещё и с Grand Prix.
Профессор расхохотался, откинувшись в кресле, и хлопнул ладонью по подлокотнику — олени на его жилетке забавно подпрыгнули.
— Браво, батенька! Вот она, наша загадочная душа! Мы вечно ищем свой путь, отрицая Запад, а в итоге берём всё лучшее, что он создал, переплавляем в своём котле — и получаем нечто своё. Истинно своё. Это не копия, не подделка. Это наше прочтение. Как Чайковский, использовавший итальянские оперные формы и написавший «Евгения Онегина». Как Пушкин, впитавший вольтерьянство и создавший «Капитанскую дочку». И теперь вот — «Абрау» с рислингом, покорившим жюри.
Он отпил ещё глоток и мечтательно посмотрел на огонь.
— С чем его пить? Да с чем угодно! Устрицы, конечно, классика. Но и наши русские соленья! Представьте: хрустящий малосольный огурец и глоток этого рислинга. Кислота борется с кислотой, соль оттеняет фруктовость. Это симфония!
— А опьяняет как? — спросил я с улыбкой.
— О, это важный вопрос! — профессор приложил руку к сердцу. — Опьянение от хорошего вина — не тяжёлый угар. Это состояние лёгкого парения, когда мысли становятся яснее, язык развязывается, но контроль не теряешь. Выпьешь бокал-другой — и мир уже не кажется таким мрачным. И за это, заметьте, наград пока не дают. А зря.
Мы замолчали, глядя на огонь. Бутылка постепенно пустела, а на душе становилось удивительно тепло и покойно. Я чувствовал ту самую лёгкость парения.
— Иван Васильевич, — нарушил я тишину. — А ведь это, наверное, и есть ответ на вопрос, зачем нам все эти рейтинги и премии. Не ради того, чтобы утереть нос. А ради возможности сидеть у камина, пить вино, сделанное на родной земле, и чувствовать, что оно — часть нашей культуры, нашего сегодняшнего дня. Что оно — лучшее.
Профессор допил остатки из бокала и хитро посмотрел на меня поверх очков. В глазах его плясали каминные отсветы, и вдруг они стали какими-то совсем другими — усталыми, что ли, глубокими.
— Голубчик, вы почти правы. Но с одной поправкой. Дело не в том, чтобы быть «не хуже» или даже «лучше». Дело в том, чтобы быть ДРУГИМ. И это вино — другое. Оно пахнет не шампанскими меловыми почвами, а нашим чернозёмом и приморским бризом. Оно говорит с нами на знакомом, но забытом языке. — Он вдруг резко встал, подошёл к окну, за которым в весенней влажной темноте угадывались очертания пробуждающихся деревьев, и замер. — Только один вопрос, мой друг, мучает меня до сих пор. — Голос его стал тише, и пламя заметалось в глазах. — Мы тут разливаем, нюхаем, восторгаемся... Но куда делся тот самый «советский рислинг»? Кисловатый, простой, за пять сорок семь, от которого немного болела голова, но было почему-то весело? Куда он исчез?
Я пожал плечами. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрый снег за окном.
— А я знаю, — Профессор наклонился ко мне, перешёл на шёпот. — Мы его выпили. Всю страну, со всеми её заводами, очередями и надеждами, мы разлили по гранёным стаканам и выпили. Под ту самую селёдку. — Он кивнул на пустую бутылку из-под «Абрау», и его рука на секунду замерла над ней, не касаясь, словно над музейным экспонатом. — А это вино... это вино мы уже не выпьем.
Мы его исследуем. Мы ставим ему баллы, пишем рецензии, покупаем в подарок. И ставим на полку. Чувствуете разницу? Тогда пили жизнь, а теперь дегустируем искусство.
Он замолчал. Я машинально поднёс бокал к губам, чтобы допить остатки, но поймал его взгляд и замер. Рука дрогнула. В бокале плеснулась янтарная капля.
— Оставьте, — кивнул он на бокал. — Полюбуйтесь на свет. В конце концов, в марте главное — не допить, а дождаться апреля. Искусство, батенька, оно ведь тоже бывает разным: одно — чтобы жить, другое — чтобы любоваться.
Я поставил бокал на стол. Камин догорал, пузырьки в стекле давно осели. Я посмотрел на скатерть. Два тёмных пятна от пролитого вина уже почти высохли, расползаясь и медленно сливаясь в одно — будто время стирало границы между тем, что мы пролили случайно, и тем, что выпили осознанно.
За окном, сквозь мокрую крупу, вдруг пробился тонкий солнечный луч и упал на этикетку. На оставшуюся каплю.
На каминной полке тикали часы, за окном моросил мелкий весенний дождик, в воздухе пахло талым снегом и надеждой. Виноградники «Абрау» уже готовились к пробуждению. Где-то там, в тиши подвалов, зрели новые бутылки — будущие победители следующих рейтингов.
Профессор уже не смотрел на меня. Он снова уставился на угасающие угли и, достав из кармана жилета потёртую записную книжку, что-то быстро черкнул. Я не видел, что именно, но почему-то был уверен: «Искать «советский рислинг» бесполезно. Его больше нет. Но апрель будет».
Вот такой он, Выпивариум. Где никогда не знаешь, то ли ты пьёшь вино, то ли время пьёт тебя.
П.С. от автора:
Друзья, если вам показалось, что профессор сегодня хватил лишнего и нёс какую-то антисоветчину пополам с метафизикой — не стесняйтесь, пишите в комментариях. Если же вы, наоборот, уже побежали искать бутылочку Brut d’Or, чтобы проверить теорию с малосольным огурцом — ставьте лайк, чтобы Иван Васильевич не расстраивался и знал, что его эксперименты не пропадают даром.
Апрель всё ближе, а значит, впереди новые встречи, новые этикетки и новые парадоксы.
Не пропустите! Подписывайтесь на канал, чтобы не искать потом «Выпивариум» по всему Дзену, как профессор ищет свой «советский рислинг». Будем дегустировать искусство, вспоминать жизнь и иногда проливать на скатерть.
Жму руку (и бокал)! Ваш вечный синоптик весеннего настроения.