Они были самыми красивыми отпрысками династии. Их портретами засматривалась Европа, их свадьбы гремели на весь мир, а имена связывались с самыми скандальными событиями при дворе.
Их называли последними романтиками дома Романовых.
«Мама умерла, чтобы я жил»
Имение Ильинское под Москвой, поздняя осень 1891 года. Великокняжеская чета — Сергей Александрович и Елизавета Федоровна Романовы — принимали дорогих гостей: младшего брата Сергея, великого князя Павла Александровича, и его молодую жену, греческую принцессу Александру Георгиевну.
Александра (домашние звали ее Алли) была на исходе восьмого месяца беременности. Несмотря на это, женщина была весела и полна жизни. Ничто не предвещало беды. Гостили шумно, по-родственному: прогулки по парку, долгие чаепития, разговоры до темноты.
В тот вечер Александра Георгиевна, смеясь, рассказывала что-то за ужином, как вдруг осеклась на полуслове. Побледнела, схватилась за живот. Ее отвели в спальню. Сначала думали: просто усталость, обычное недомогание. Но через час стало ясно: начались преждевременные роды, отягощенные тяжелым осложнением — эклампсией. В те годы это был фактически приговор.
Имение Ильинское стояло вдали от больших городов. Телеграммы летели в Москву, к лучшим врачам, но время работало против них. Пока искали экипажи, пока доктора собирались в путь, положение принцессы ухудшалось с каждой минутой.
Единственной, кто был рядом, оказалась повитуха, которую привезли из соседней деревни. Старуха в темном платке, перепуганная до смерти тем, что ей предстоит принимать роды у столь высокой особы, делала, что могла. Но справиться с эклампсией она была бессильна.
— Господи, спаси и сохрани, — шептала она, принимая младенца.
Мальчик родился едва живым. Повитуха растирала его, дула в рот, и наконец сквозь ночную тишину раздался слабый крик.
— Князь, наследник, — выдохнула старуха, протягивая сверток великому князю Павлу.
Тот на сына даже не посмотрел. Великий князь стоял на коленях у постели жены, сжимая ее побелевшую руку. Алли была без сознания. Врачи, добравшиеся до Ильинского только на рассвете, лишь развели руками. Шесть дней цветущая молодая мать была в коме. Шесть дней Павел Александрович не отходил от нее, забыв о существовании новорожденного сына и старшей дочери. 24 сентября 1891 года сердце двадцатилетней принцессы остановилось.
В глубине души Павел Александрович винил крошечного мальчика, названного Дмитрием, в смерти любимой Алли. В мемуарах, изданных много лет спустя, в эмиграции, старшая сестра Дмитрия Мария Павловна напишет об этих днях скупо и точно: «Все произошло так неожиданно, что не успели вовремя привезти врачей… Когда врачи наконец прибыли, мать была уже в коме, из которой так и не вышла».
Строгая тетя Элла и бегство отца
Павел Александрович так и не смог оправиться, уехал за границу, а осиротевших детей — четырехлетнюю Марию и двухлетнего Дмитрия — приютили брат Сергей с супругой. Новой «мамой» стала великая княгиня Елизавета Федоровна (кровных детей так и не родившая), дети называли ее тетей Эллой.
Елизавета Федоровна была женщиной удивительной красоты и столь же удивительной строгости. Фрейлины шептались о болезни, запрещавшей ей иметь детей, полагали, что для Марии и Дмитрия она станет прекрасной матерью, но… Элла была холодна, как мраморная статуя.
— Вы должны помнить, кто вы, — говорила она Марии, когда та, устав от уроков, начинала капризничать. — Но помнить не для того, чтобы гордиться, а чтобы быть выше слабостей. Простота в общении, строгость к себе и милосердие к другим.
Детей держали в строгости. Английские няни говорили с ними только по-английски, так что до шести лет Мария путала русские слова. Дважды в неделю приходил духовник, отец Иоанн, учил Закону Божьему.
Мария вспоминала, как в семь лет впервые исповедовалась. Сгорая от стыда, она прошептала в щель аналоя:
— Батюшка, я… я взяла без спроса конфету из буфета. И съела три штуки… — Мария залилась слезами. Она была уверена, что теперь ее душа непременно попадет в ад.
Но самым тяжелым ударом для детей стала не строгость тетки, а предательство отца. Павел Александрович, вопреки данному себе обещанию никогда больше не жениться, влюбился. Его избранницей стала Ольга Валерьяновна Пистолькорс — жена гвардейского офицера, разведенная, незнатного рода. Когда император Александр III (а затем и Николай II) запретили этот брак, Павел Александрович поступил как герой бульварного романа: тайно обвенчался с возлюбленной в Греции.
Узнав об этом, Николай II пришел в ярость, лишил дядю званий и титулов, запретил ему появляться в России и, самое страшное, — запретил видеться с детьми. Мария и Дмитрий стали «детьми государя» на попечении дяди и тети. Своего отца они теперь видели тайно и урывками.
Взрыв
4 февраля 1905 года Москву потряс взрыв. Карета великого князя Сергея Александровича была разнесена бомбой террориста Каляева. Услышав грохот на Сенатской площади, Елизавета Федоровна выбежала из Кремлевского дворца. Она не кричала, не рыдала — просто подошла к тому, что осталось от кареты, и, как пишут очевидцы, начала сама собирать в носилки кровавые останки мужа.
Вернувшись во дворец, женщина прошла мимо застывших в ужасе фрейлин и направилась в детскую. Мария и Дмитрий, уже знавшие о случившемся, смотрели на нее со страхом.
— Ваш дядя погиб за веру и Отечество, — спокойно сказала она. — Мы должны молиться за него и быть сильными.
Мария позже вспоминала, что именно тогда, глядя на безупречную выдержку тети Эллы, она поняла, что такое аристократическое достоинство. Поведение Елизаветы Федоровны в те дни стало для девушки примером на всю жизнь.
После гибели Сергея Александровича дети переехали в Петербург, под крыло императорской семьи. Мария подружилась с великими княжнами, особенно с Татьяной и Ольгой. Императрица Александра Федоровна, обычно ревностно оберегавшая дочерей от «посторонних» сверстниц, для Марии сделала исключение. Возможно, ее тронула история сиротства девочки, возможно — глубокая религиозность самой Марии.
В семье царя была совсем иная атмосфера, чем у тети Эллы. Здесь было больше тепла, но и больше тревог. Мария видела, что императрица, склонная к мистицизму, все чаще прибегает к молитвам и советам странных людей. Дмитрий, которому тогда было около пятнадцати лет, впервые столкнулся с тем, кто позже перевернет всю его жизнь, — с Распутиным.
Несостоявшаяся свадьба
Дмитрий Павлович рос красивым юношей. Высокий, стройный, с большими серыми глазами и тонкими чертами лица, он был похож на старинные портреты итальянских аристократов. «Писаный красавец», — шептались фрейлины. Но природа наградила его не только внешностью, но и страстным, порывистым характером, а также слабыми легкими — наследство матери-гречанки.
Дмитрий Павлович блестяще учился, обожал лошадей и военное дело. К двадцати одному году он был уже штабс-ротмистром лейб-гвардии Конного полка, а в 1912 году представлял Россию на Олимпийских играх в Стокгольме, выступая в конном спорте, — был гордостью нации.
В 1912 году весь высший свет заговорил о возможной свадьбе Дмитрия и старшей дочери государя, великой княжны Ольги Николаевны. Это был бы идеальный союз: красавец-князь, воспитанный в семье дяди, и нежная, умная царевна. Императрица Мария Федоровна, бабушка Ольги, поддерживала этот брак.
— Они созданы друг для друга, — говорила она сыну.
Но императрица Александра Федоровна была непреклонна. Дмитрий был слишком независим, а главное — он открыто высказывал неприязнь к Распутину.
Когда весть о возможной помолвке просочилась в газеты, «старец» Григорий, по свидетельству Вырубовой, заметил: «Негоже царевне за этого… он чахоточный, заразный». Это была месть за то, что Дмитрий однажды публично обозвал Распутина проходимцем.
Ольга, которая сначала симпатизировала Дмитрию, попала под влияние матери. В дневнике она писала: «Я чувствую, что не могу выйти за него. Что-то держит. Должно быть, Бог и Григорий не велят». Брак расстроился. Для Дмитрия это был удар, отчасти толкнувший его к заговору: старец не только разрушал Россию — он разрушил и личную жизнь молодого человека.
Брак по расчету и возвращение к свободе
В то время как брат блистал на балах и Олимпийских играх, Мария Павловна пыталась построить семейную жизнь. В 1908 году ее выдали замуж за шведского принца Вильгельма, герцога Сёдерманландского. Брак был политическим, но Мария надеялась на счастье. Уже в первую брачную ночь она поняла ошибку.
Принц Вильгельм был человеком замкнутым, педантичным и скучным. Его страстью была военная служба и строгий распорядок дня. Мария же, живая, деятельная, обожавшая верховую езду и стрельбу (она прекрасно стреляла из винтовки и могла объездить любую лошадь), задыхалась в чопорном шведском дворце.
— Не понимаю, почему ты не можешь сидеть смирно и читать книгу, как все приличные женщины? — как-то спросил ее Вильгельм.
— Потому что я не все приличные женщины, я — Романова, — огрызнулась молодая жена.
Четыре года Мария пыталась стать идеальной принцессой, родила сына Леннарта, надеясь, что материнство заполнит пустоту, но муж оставался холоден. В 1912 году Мария приняла решение, которое шокировало монаршие дворы Европы: она собрала чемоданы, попрощалась с сыном (который был наследником шведской короны) и уехала в Россию.
— Ты не смеешь! — кричал ей вслед муж. — Ты бросаешь сына!
— Я оставляю его, потому что он нужен Швеции. А я нужна самой себе, — ответила Мария.
В 1914 году брак был официально расторгнут. Мария потеряла титул королевского высочества, но обрела свободу.
Перемены и потрясения
С началом Первой мировой войны Мария Павловна окончила курсы сестер милосердия и не раздумывая отправилась в госпиталь в Псков. Бывшая великая княгиня делала перевязки гнойных ран, ассистировала на ампутациях, мыла полы в палатах. Солдаты, узнававшие в скромной сестричке особу императорской фамилии, сначала робели, потом привыкли, звали ее «наша Маша» и уважали за храбрость и выносливость.
В декабре 1916 года в госпиталь пришла страшная весть: убит Распутин. А в числе убийц — ее брат, Дмитрий Павлович. Мария немедленно выехала в Петроград. Брата женщина застала под домашним арестом. Дмитрий выглядел осунувшимся, но спокойным.
— Я сделал то, что должен был сделать любой офицер и патриот. Мы спасали династию, — сказал Дмитрий сестре.
Императрица Александра Федоровна была вне себя. Она требовала расстрела для «убийц нашего Друга». Николай II, скрепя сердце, пошел на компромисс: Дмитрия Павловича выслали на Персидский фронт, в отряд генерала Баратова.
— Поезжай, брат, — сказала Мария Павловна на прощание. — Может, это тебя и спасет.
Она оказалась права. В Персии Дмитрий был в безопасности, когда в России грянула революция.
На руинах империи
Вернувшись с фронта после Февральской революции, Мария поселилась в Царском Селе. Вокруг бродили толпы солдат, в городе было неспокойно. В те тревожные дни она и встретила Сергея Путятина, офицера, давнего знакомого. Вспыхнуло чувство.
— Вокруг все рушилось, мы жили в неизвестности и страхе, — писала Мария, — но молодость и умственная энергия брали свое… Нам хотелось счастья.
В сентябре 1917 года, когда прежняя Россия уже лежала в руинах, они обвенчались в Павловске. На свадьбе присутствовала только бабушка, греческая королева Ольга.
Медовый месяц пара провела у родителей мужа. Из последних сил Мария проявила чудеса изобретательности, чтобы спасти фамильные драгоценности: прятала их в шляпы, в подкладку пальто, а одну диадему с длинными подвесками спрятала самым хитрым способом.
— Мари, куда ты денешь эти сапфиры? Они же слишком длинные, в шляпу не влезут, — спросила свекровь.
Мария улыбнулась и сняла подвески. Она перелила чернила из чернильницы, положила на дно камни, залила их воском от свечи и снова налила чернила. Чернильница стояла на столе, и никому из матросов, приходивших с обысками, не приходило в голову ее перевернуть.
Потери
В 1918 году Мария родила сына. Его назвали Романом — в честь династии, которой больше не существовало. Роды были тяжелыми, принимать их пришлось случайной повитухе. Но счастье длилось недолго, начался исход.
Семья бежала на юг, в Одессу, потом в Румынию. Мария и Сергей первыми отправились в Лондон, чтобы подготовить жилье. Романа оставили с родителями мужа — увезти его в Англию планировали позже. Прошло полгода. Мария сняла квартиру, обставила ее, ждала, а получила письмо: кишечная инфекция… Малышу был всего год…
Через месяц пришла вторая весть: в Петрограде расстрелян ее отец, Павел Александрович. Его и еще трех великих князей расстреляли в Петропавловской крепости как заложников. Брат далеко, сын Леннарт потерян, новый сын умер, отец убит. Потери.
Свитера для Шанель
В конце концов Мария Павловна поселилась вместе с мужем в Париже, оказавшемся более милосердным к эмигрантам, чем Лондон. Драгоценности таяли. Нужно было что-то делать. И тут она вспомнила уроки рукоделия тети Эллы.
Первые два связанных свитера пришлось распустить — кривые петли, спутанные нитки. Третий получился сносно. Мария надела шляпку, взяла сверток и отправилась в модный магазин.
— Мадам, не желаете ли купить этот свитер? Ручная работа, — спросила она хозяйку.
Та удивленно подняла брови, но свитер купила за пару франков. Так великая княгиня стала надомницей.
Позже Мария открыла крошечное ателье вышивки «Китмир». Там работали русские эмигрантки — графини, княжны, которые еще вчера блистали на балах, а сегодня корпели над вышивкой, чтобы заработать на кусок хлеба.
Заказы пошли от самой Коко Шанель. Великая княгиня лично встречалась с мадемуазель Коко. Шанель, ценившая русский стиль и качество ручной работы, покупала у «Китмира» вышивки для своих платьев.
Дмитрий и Коко
Дмитрий тоже оказался в Париже. Красавец-князь, герой-любовник, убийца Распутина был принят в высшем свете Франции с распростертыми объятиями. О нем писали газеты, им восхищались женщины.
Габриэль Шанель было уже под сорок, он был на десять лет моложе. Коко начинала свой путь к мировой славе. Дмитрий стал для нее проводником в мир аристократии и символом той самой загадочной «русской души».
Роман продлился около года. Дмитрий жил в ее особняке в Париже и на вилле в Биаррице. Благодаря ему Шанель получила доступ к лучшим русским вышивальщицам (тем самым из ателье «Китмир») и, что важнее, познакомилась с великим князем Кириллом Владимировичем, который представил ей Эрнесто Бо, создавшего знаменитый Chanel № 5. А аромат Cuir de Russie («Русская кожа») был навеян воспоминаниями о русских офицерах, в том числе и о Дмитрии.
Шанель не была красива в классическом смысле, но обладала магнетической энергией. Дмитрий нашел в ней утешение. Коко, в свою очередь, обожала его титул и породу.
— С ним я чувствую себя королевой, — говорила она подругам.
Расставание было неизбежным. Шанель не собиралась замуж, Дмитрию нужна была семья и стабильность. Но они остались друзьями на всю жизнь. Именно Дмитрий подарил Коко любовь к русским мехам, вышивкам и, возможно, к той печали, которая чувствуется в ее лучших ароматах.
Последние годы красавца
В 1926 году Дмитрий Павлович женился на богатой американке Одри Эмери. Она была наследницей внушительного состояния и боготворила мужа. В 1928 году у них родился сын Павел, получивший титул князя Романовского-Ильинского (в память о том самом имении, где умерла мать Дмитрия).
Брак быстро дал трещину: Дмитрий скучал в Америке, его тянуло в Европу. Здоровье, подорванное туберкулезом еще в юности, ухудшалось. Он много пил. Одри пыталась спасти мужа, возила его по лучшим клиникам — тщетно.
В 1941 году, уже после развода, Дмитрий поселился в швейцарском Давосе. Война отрезала его от родины, от сестры. Он угасал медленно и мучительно. В марте 1942 года впал в кому из-за почечной недостаточности и скончался. Ему был пятьдесят один год.
Остров цветов
Мария Павловна пережила брата на шестнадцать лет. Ее жизнь после Парижа была полна скитаний: США, Аргентина, снова Европа. Ателье прогорело, магазин парфюмерии тоже не принес успеха. Вторая мировая война застала ее в Европе, и она с трудом пережила оккупацию.
В конце жизни судьба сделала ей подарок: старший сын от первого брака, Леннарт Бернадот, который вырос и стал принцем шведским, а затем, ради любви, отказался от прав на престол и женился на простой девушке, приютил мать. Леннарт владел сказочным островом Майнау на Боденском озере — настоящим раем с парками, цветами и старинным замком.
Мария Павловна поселилась в этом замке. Она часто гуляла по парку, вспоминая Ильинское, Царское Село, Париж. Ее навещали внуки. 13 декабря 1958 года женщина скончалась на руках у сына Леннарта. Ей было шестьдесят восемь лет.
Марию похоронили в дворцовой церкви на острове Майнау. А позже рядом с ней нашел вечный покой и ее брат Дмитрий. Брат и сестра, сироты и последние романтики дома Романовых, наконец воссоединились.
Спасибо за лайки!