Есть голоса, которые не спутаешь ни с чем. Они звучат как будто не отсюда, не из нашего суетливого времени с его скороговоркой, междометиями и проглатыванием окончаний. Они похожи на тонкий ручеек, который пробивается сквозь толщу камней и ведет свое начало откуда-то из самых недр земли, где вода помнит еще динозавров. Голос Агафьи Лыковой — именно такой. Чтобы его услышать, нужно сначала остановиться самому. Перестать бежать, перестать листать ленту новостей, перестать думать о том, что будет через час. И тогда сквозь треск спутниковой связи или сквозь строки старых очерков до тебя донесется это диво: мелодичное, тягучее, почти забытое русское слово.
Когда впервые слышишь, как говорит Агафья Карповна, первая мысль бывает немного растерянной: она что, поет? Но нет, она не поет, она именно говорит, просто интонация ее речи течет поверх смысла, как Енисей течет поверх камней, — плавно, величественно и неостановимо. Это явление называют «говорком» или «певучестью», и оно настолько не вписывается в современные стандарты общения, что кажется чудом. Откуда оно взялось у женщины, которая большую часть жизни провела в полном одиночестве или в обществе всего нескольких человек?
Разгадка проста и сложна одновременно. Этот напевный лад — не личная причуда и не дефект речи, как иногда ошибочно полагают те, кто не привык вслушиваться. Это живое дыхание допетровской Руси, законсервированное в сибирской тайге. Так говорили люди за двести, триста лет назад на севере и в центральных губерниях. Эта манера рождалась из постоянного, каждодневного чтения псалмов и молитв. Церковнославянский язык, на котором написаны старые книги, сам по себе музыкален. Когда его читают вслух день за днем, год за годом, десятилетие за десятилетием, он неизбежно накладывает свой отпечаток на речь обыденную. Слова начинают литься плавно, словно вода по камням. И даже просьба дать крупы или рассказ о том, как коза окотилась, приобретают у Агафьи эту удивительную, почти сакральную певучесть.
Представьте себе этот парадокс. Мы в XXI веке тратим деньги на логопедов и тренинги по технике речи, чтобы нас слушали, раскрыв рот. А в тайге, в избе, которая отапливается по-черному и где вместо электричества лучина, живет женщина, чья речь завораживает сама собой, без всяких тренингов. Она не старается говорить красиво, она просто так говорит, потому что иначе не умеет. И в этом «не умеет» — бездна органики и подлинности. Ее язык — не выученный, а выстраданный, впитавшийся с молоком матери и с пылью старых фолиантов.
Но самое удивительное начинается тогда, когда ты осознаешь, что за этой архаичной звуковой оболочкой скрывается живой, быстрый, наблюдательный и совсем не «отсталый» ум. Многие волонтеры и журналисты, впервые попадая к Агафье, совершали одну и ту же ошибку. Они слышали «окающий» говор, видели ее босые ноги, самодельную одежду и мысленно ставили на ней штамп: «простушка», «блаженная», «человек не от мира сего». Но уже через час общения выяснялось, что эта «простушка» видит собеседника насквозь и в разговоре запросто дает фору любому столичному интеллектуалу.
Василий Песков, автор знаменитого «Таежного тупика», описывал свое первое впечатление от Агафьи как обманчивое. Лицо и руки в саже, странная речь, привычка постоянно почесываться — все это создавало образ человека с задержкой в развитии. Но стоило привыкнуть к звучанию ее голоса и начать вслушиваться в смысл, как становилось понятно: перед вами личность с железной логикой, цепкой памятью и острым, как серп, умом . Она не знает таблицы умножения, но блестяще просчитывает запасы на зиму. Она никогда не учила биологию, но разбирается в повадках зверей и свойствах трав лучше любого профессора.
Однажды, еще в те времена, когда были живы ее братья, в охотничью яму попал странный зверь. Братья, опытные таежники, знавшие, казалось бы, все живое вокруг, стояли в недоумении — такого они никогда не видели. И тут Агафья, порывшись в памяти, вспомнила рассказы матери и спокойно сказала: «Это ж польская свинья». Так в их лексикон вошел кабан . Эта история прекрасно иллюстрирует ее манеру познавать мир. Она не исследует новое методом тыка, а пропускает каждое явление через фильтр тех крупиц информации, что достались ей от предков, и через собственное обостренное чутье.
Иногда кажется, что Агафья разговаривает не только с людьми, но и со всем, что ее окружает. И это не фигура речи. Волонтеры, которые помогают ей по хозяйству, с умилением рассказывают, как она общается со своими животными. С козами и кошками у нее отдельный, особый разговор. Она может подойти к ним, посмотреть с материнской нежностью и протянуть нараспев: «Кра-а-а-си-и-и-вые!» . И в этом слове, растянутом на три слога, столько тепла и подлинной радости, сколько мы, люди мира сего, не всегда испытываем к ближним. Она не очеловечивает зверей, она просто включает их в свой маленький мир, где каждое живое существо имеет право на ласковое слово.
Или вот еще одна картина, достойная кисти художника. Агафья сидит вечером у костра вместе с приехавшими гостями. Те пьют чай со сгущенкой, едят шоколад. Для нас это обычное дело, для нее — за гранью дозволенного. Она смотрит на это с живым любопытством ребенка, но когда ей предлагают угоститься, качает головой и с легкой, едва уловимой грустью произносит свое коронное: «Нам это не можно» . Она косится на отца, которого уже давно нет в живых, но привычка спрашивать его молчаливое позволение въелась в плоть и кровь. Интересно, что наблюдатели подмечали: если бы не строжайший запрет, Агафья с удовольствием бы попробовала и чай, и шоколад. В этом «не можно» нет фанатичной ненависти к мирскому, есть лишь глубочайшее смирение и верность раз и навсегда заведенному порядку. Она подшучивает над собой, понимает абсурдность некоторых запретов с точки зрения городского жителя, но нарушить их не может — это значило бы предать себя.
Еще одна удивительная грань ее речевого портрета — это абсолютная, кристальная честность. Агафья не умеет врать. Не потому, что ее так воспитали, хотя и поэтому тоже, а потому, что в ее мире ложь просто не нужна. Там, где ты один на один с тайгой и Богом, лукавить бессмысленно. Медведя не обманешь ласковым словом, если в тебе страх. Тайгу не обманешь, если ты ленив. Поэтому, когда Агафья говорит, она говорит именно то, что думает. И эта прямота иногда обескураживает гостей, привыкших к светским условностям. Она может напрямую спросить о том, что ее волнует, и так же прямо ответить, даже если ответ будет нелестным. Если человек ей неприятен, она не станет терпеть его присутствие из вежливости. Известны случаи, когда она просто уходила в лес и бродила там, пока нежеланные гости не покидали ее заимку. Молчание в данном случае было красноречивее любых слов.
Но с теми, кто ей близок по духу и кто проявил уважение к ее укладу, она готова говорить часами. И это общение превращается в настоящий пир духа. Волонтеры вспоминают, что у них была традиция: после трудового дня они собирались в домике, ложились спать на полу, и приходила Агафья. Начинались разговоры, которые могли длиться далеко за полночь. О чем можно говорить с отшельницей, которая никогда не была в городе, не смотрела телевизор и не знает, кто такой президент? Оказывается, обо всем самом главном. О жизни и смерти, о вере и сомнениях, о тайнах природы, о том, что такое добро и что такое зло. Ее вопросы ставят в тупик своей глубиной. Ведь она, не отвлекаясь на информационный шум, тысячу раз обдумала те вещи, о которых мы предпочитаем не задумываться, чтобы не сойти с ума в бетонных джунглях.
Одна из таких бесед поразила журналистов, снимавших о ней фильм. Агафья, глядя на своих гостей из «большой земли», вдруг с неподдельным состраданием произнесла: «Как страшно вы живете в городах». И в этой фразе, сказанной без тени осуждения, а с искренней жалостью, открылась пропасть между нашими мирами. Нам страшно в ее тайге, где бродят медведи, где лютый холод и нет больниц. А ей страшно там, где мы, — среди суеты, злобы, шума и бессмысленной беготни. Она видит в наших глазах то, чего не видим мы сами, — усталость и потерянность.
Удивительно, но, несмотря на всю свою оторванность от прогресса, Агафья знает о нем достаточно. Благодаря редким гостям и газетам, которые ей привозят, она в курсе многих вещей. Знает, что такое смартфон, знает о космических ракетах, следы которых иногда видит в небе. Но это знание не становится частью ее мира. Она отгораживается от него с помощью того же самого слова «не можно». Нельзя принимать подарки со штрих-кодом — это печать антихриста. Нельзя пользоваться обычным мылом — грех. Нельзя пускать в дом курящего человека — он хуже собаки . Иногда эти запреты кажутся смешными, но за ними стоит стройная система, которая позволила ей выжить и сохранить рассудок в полном одиночестве.
Обратите внимание, как Агафья говорит о своей вере. Она не терпит фразы «неистово верят», которую когда-то употребил журналист. С достоинством, присущим только людям, знающим себе цену, она поправляет: «Не неистово, а истово — так, как должно быть по вере». В этой поправке — весь ее характер. Она не агрессивна, она просто точна. Для нее важно не только содержание, но и форма, не только смысл, но и слово, которым этот смысл выражен. Потому что в ее мире слово — это и есть дело.
И как же она произносит это свое коронное «не можно»? С разной интонацией. Иногда это твердое, как кедр, утверждение, не терпящее возражений. Иногда — мягкое, почти извиняющееся сожаление. Иногда — лукавое, с хитринкой, когда она понимает, что запрет с точки зрения мирского человека глуп, но нарушить его — значит разрушить ту самую стену, что отделяет ее от хаоса.
В общении с ней поражает ее способность радоваться. Настоящей, детской, чистой радости. Она может прийти в совершенный восторг от солнечного луча, пробившегося сквозь тучи, от первого ростка на огороде, от того, что река вскрылась ото льда. И эта радость тоже выражается в ее речи. Она становится еще более певучей, слова льются быстрее, глаза загораются. В такие моменты кажется, что перед тобой не старуха, пережившая голод и смерть всех близких, а беззаботная девушка, которую только что отпустили гулять.
Агафья любит юмор. Да, да, не удивляйтесь. В ней живет замечательное чувство юмора, которое она, за неимением других зрителей, часто обращает на саму себя. Она может рассказать страшную историю, например, о том, как медведь утащил корову, и вдруг закончить ее смехом, как будто это анекдот. В этом смехе нет жестокости, это просто таежное отношение к жизни, где смерть и опасность — такие же соседи, как кедры и пихты.
Ее диалоги с природой — это вообще отдельная песня. Когда она разговаривает с медведем, случись им встретиться, она не кричит и не паникует. Она начинает читать Иисусову молитву. И говорит, что это действует лучше всякого ружья. Зверь, слыша размеренный, спокойный голос, теряет агрессию и уходит. Верить или нет в эту историю — личное дело каждого, но она прекрасно иллюстрирует ее мировоззрение: слово — это самое сильное оружие. Слово, обращенное к Богу, способно остановить даже голодного хищника.
Интересно наблюдать за тем, как меняется ее речь, когда речь заходит о прошлом. Когда она вспоминает брата Дмитрия, которого, судя по всему, любила больше всех, ее голос становится особенно мягким. Очевидцы рассказывали, что при одном только имени «Митя» лицо ее озарялось, а в голосе появлялась такая теплота, что становилось понятно: это была самая сильная привязанность в ее жизни. Она не плачет, вспоминая его, но в ее голосе звучит такая вселенская тоска, что ком подступает к горлу даже у постороннего слушателя.
Она часто цитирует Священное Писание, но делает это настолько органично, что цитата не выглядит вставным номером. Она пересыпана прибаутками, бытовыми замечаниями и личными наблюдениями. В этом смысле ее язык — это уникальный сплав высокого и низкого, вечного и сиюминутного. Она может говорить о спасении души и тут же вспомнить, что козе надо дать сена, не делая между этими темами трагического разрыва. Для нее это звенья одной цепи: забота о козе — это тоже служение Богу, потому что Бог велит заботиться о тварях земных.
А как она пишет письма! Да, она пишет письма, несмотря на наличие спутникового телефона, которым пользуется крайне редко, только в экстренных случаях, когда, например, медведь атакует или продукты кончаются до срока. Ее письма — это отдельный вид искусства. Написаны они печатными буквами, языком, который современный филолог назвал бы архаичным. Она использует церковнославянские обороты, ее просьбы о помощи звучат не как требование, а скорее как смиренное напоминание о том, что она здесь есть и была бы рада поддержке. В этих письмах нет суеты и паники, даже если речь идет о голоде. Есть спокойная констатация факта: продукты кончились, зима будет долгой.
Те, кто регулярно общается с Агафьей, отмечают, что она очень разборчива в собеседниках. С одним человеком она может быть молчалива и замкнута, с другим — разговорчива и открыта. Известен случай с режиссером, который приехал снимать о ней кино. Первые три дня она просто молчала. Не разговаривала с ним, делала вид, что не замечает. И только на третий день, когда он предложил вместе почитать Евангелие, лед растаял, и она заговорила. Для нее проверка на «своего» — это не светская беседа, а совместная молитва и интерес к тому, что для нее свято.
С волонтерами из МИРЭА, которые приезжают к ней много лет подряд, она общается почти как с родными. Они стали для нее связующим звеном с тем самым страшным внешним миром, который она отвергает, но который вынуждена терпеть, потому что одной выживать становится все труднее. С ними она позволяет себе быть слабой, жаловаться на здоровье, просить о помощи. Но даже в этих жалобах сохраняется то самое чувство собственного достоинства, которое не позволяет ей скатиться в нытье и попрошайничество.
Иногда в ее речи проскальзывают нотки, которые выдают в ней сильную личность. Она может быть резкой, если видит неуважение к своему укладу. Может прогнать, если чувствует фальшь. Но при этом она никогда не возвышает голос до крика. Ее «оружие» — это все та же плавная, неспешная речь. Она может сказать как отрезать, но скажет это тихо, без надрыва. И от этого ее слова звучат еще весомее.
Ее общение с миром — это постоянный диалог двух эпох. Мы, люди XXI века, приносим ей наши технологии, наши лекарства, нашу еду. А она в ответ дает нам нечто большее — дает услышать голос наших пращуров. Когда она говорит, кажется, что стена времени истончается. Что вот сейчас она закончит фразу, и из-за ее спины выглянет ее отец Карп Осипович или братья, и тоже скажут что-то тягучее и мудрое.
И как же контрастирует ее речь с речью современных людей, которые к ней приезжают! Мы тараторим, сжигаем слова, не договариваем фразы, заменяя их междометиями и смайликами. Она же каждое слово выпекает, как хлеб, — долго, с чувством, с толком, с расстановкой. В эпоху мгновенных сообщений и голосовых, прослушанных на скорости два икс, ее манера говорить кажется вызовом. Но вызовом не агрессивным, а скорее целительным. Она как будто говорит нам всем: остановитесь, не спешите, вслушайтесь в то, что вы говорите. В слове живет душа, не убивайте ее скороговоркой.
Агафья не знает многих вещей, привычных для нас. Она не знает, что такое инстаграм, не знает современной музыки, не знает вкуса кока-колы. Но она знает то, что мы забыли или разучились. Она знает, как найти общий язык с тишиной. Она знает, как разговаривать с ветром и просить прощения у срубленного дерева. Она знает те слова, которые давно исчезли из нашего обихода, оставив после себя пустоту, которую мы заполняем бесконечными «короче», «типа» и «как бы».
Вот она сидит на крыльце своего нового дома, который построили добрые люди, потому что старый совсем развалился. В новом доме просторно, светло, но она чувствует себя в нем неуютно и потихоньку «захламляет» его, чтобы вернуть привычный дух старой заимки. Гости спят в новом доме, а она часто уходит в старый, к своим козам, потому что там ей привычнее, там все стены помнят голоса родных. И даже перейдя в новое жилье, она принесет туда свою манеру говорить, и стены пропитаются этой певучестью, и станут теплее.
Можно ли представить, что когда-нибудь этот голос умолкнет навсегда? Эта мысль приходит в голову каждому, кто хоть раз слышал Агафью или читал о ней. Вместе с ней может уйти целый пласт языка, целый мир интонаций и смыслов, которые не сохранятся ни в одной аудиозаписи так, как они живут в живой речи. Мы можем записать ее голос, можем законсервировать его в цифре, но мы никогда не сможем воспроизвести ту чистоту сознания, из которой этот голос рождается.
Она разговаривает с иконами. Она разговаривает с умершими. Для нас это было бы признаком помутнения рассудка. Для нее — норма жизни. Тонкий мир для нее так же реален, как и этот, осязаемый. И ее речь — это мост между этими мирами. Когда она молится, она говорит на одном языке с Богом и святыми. Когда она копает картошку, она переходит на язык земли. И нет в этом раздвоения, есть целостность, которую мы, в суете нашей, растеряли.
В последние годы Агафья стала чуть более сговорчивой. Она пользуется спутниковым телефоном, хотя и крайне редко. Она принимает помощь, хотя и с оглядкой на отцовские запреты. Но ее речь остается неизменной. Никакой телефон не способен испортить тот выговор, который формировался десятилетиями в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шумом ветра и шелестом страниц Псалтыри.
И вот что интересно: когда слушаешь ее, перестаешь обращать внимание на архаизмы и непонятные слова. Начинаешь понимать не умом, а сердцем. Язык жестов, интонаций, пауз — он интернационален. И Агафья им владеет в совершенстве. В ее голосе столько тепла, что оно согревает лучше любой печки. Смотришь на нее через экран или читаешь расшифровку ее речи, и вдруг ловишь себя на мысли, что улыбаешься. Просто потому, что она улыбнулась там, в своей избе, за тысячи километров от тебя.
Она часто говорит о смерти без страха. Для нее это не конец, а переход в тот мир, где уже ждут все, кого она любила. «Чего бояться? — спрашивает она. — Бояться надо греха, а смерть — это встреча». И когда она говорит такие вещи своим напевным голосом, невольно начинаешь верить, что это действительно так.
Ее разговоры с гостями — это всегда маленькое путешествие. Она может внезапно спросить городского жителя, знает ли он, как выглядит звездное небо в морозную ночь, и, услышав утвердительный ответ, с сомнением покачать головой: «Нет, там у вас небо другое, его светом забили. А у нас оно — живое. С ним говорить можно». И ты понимаешь, что она права. В городах мы разучились разговаривать с небом, потому что его не видно за рекламой и фонарями.
Агафья Лыкова — это не просто отшельница, это хранительница речи. Такой, какой она была до всех реформ, до всех упрощений, до того, как мы начали экономить слова, как стали экономить время. Она не знает иностранных языков и не хочет знать, потому что русский язык для нее — неисчерпаем. В нем есть все слова для выражения любых чувств и мыслей. Надо только уметь их найти.
И она их находит. Находит в старых книгах, в памяти предков, в шорохе тайги. Когда она говорит о благодарности, это звучит так, как будто само это слово впервые появилось на свет именно в этот момент. Когда она просит прощения, кажется, что небо разверзается, чтобы услышать ее.
Возможно, секрет обаяния ее речи кроется в том, что она абсолютно свободна. Она не зависит от чужого мнения, ей не нужно никому нравиться, она не строит карьеру и не продает свой образ. Она просто живет и говорит так, как дышит. И эта первозданность действует на уставшие городские души сильнее любого психотерапевта.
Когда она рассказывает о том, как выживала в голодные годы, как ела баданный корень и лепешки из гнилой картошки, в ее голосе нет жалобы. Есть констатация факта. Есть гордость за то, что справились, выдюжили. И это тоже урок для нас, привыкших жаловаться на жизнь из-за сломанного кондиционера или отсутствия любимого сорта кофе.
Агафья стала настоящим медийным персонажем, но сама она этого не осознает в полной мере. Для нее журналисты — просто люди, которые пришли, посидели, поговорили и ушли. Она не играет роль, она остается собой. И в этом подлинность, которая чувствуется на расстоянии. Даже через газетную страницу или экран телефона пробивается этот мощный заряд чистоты и правды.
Она никогда не была замужем, не познала плотской любви, но в ее отношении к миру столько нежности, что понимаешь: она познала любовь другого рода — всеобъемлющую, жертвенную, ту, что выше простых человеческих привязанностей. И эта любовь тоже звучит в ее голосе, когда она встречает гостей, когда провожает их в обратный путь, когда крестит им вслед дорогу.
Наверное, когда придет время и Агафьи не станет, мы вдруг остро осознаем, что потеряли не просто последнюю представительницу старообрядческого рода. Мы потеряем голос — уникальный, неповторимый инструмент, которым природа и история наградили эту женщину. Мы потеряем возможность слышать русскую речь такой, какой она была века назад, — певучей, мудрой, неторопливой и бесконечно красивой.
Но пока она жива, пока она выходит на крыльцо своего дома в саянской тайге и говорит миру свое тихое «здравствуйте», у нас есть шанс прикоснуться к этому чуду. Есть шанс услышать и, может быть, хоть немного научиться у нее этой удивительной манере — не просто произносить слова, а проживать их, дышать ими, наполнять их светом и смыслом.
Ее молитва, которую она читает по утрам и вечерам, — это не просто ритуал. Это диалог. И в этом диалоге она та, кто говорит, и та, кто слушает ответ. Может быть, поэтому ее обыденная речь так похожа на молитву — потому что вся ее жизнь стала одним непрекращающимся разговором с Вечностью.
И мы, случайные свидетели этого разговора, замираем на мгновение, пораженные красотой и глубиной этого звучания. Звучания голоса из глубины веков, занесенного в наши дни ветрами истории и укоренившегося на берегу таежной реки, чтобы мы не забыли, как звучит настоящая, живая, не испорченная суетой русская речь.