Земля в этих краях просыпается долго и неохотно. Даже в марте, когда на равнинах уже вовсю звенит капель, здесь, в Западном Саяне, весна лишь робко напоминает о себе тонкими ручейками под снегом и особым, хрустальным воздухом, которым, кажется, дышат сами скалы. В верховьях реки Еринат, там, где до ближайшего жилья двести с лишним километров тайги, гор и никакой дороги, стоит заимка. Для всего мира это место известно как «таёжный тупик». Для той, кто здесь живёт, это просто дом. Единственный дом, который она знала за свою долгую жизнь.
Агафье Карповне Лыковой весной этого года исполнится уже восемьдесят один год. И последние несколько месяцев она снова живёт одна. Тишина здесь стоит такая, что её можно почти физически ощутить — она тяжелым одеялом лежит на крышах построек, прячется в густых лапах пихтача и лишь изредка нарушается шорохом старой сосны или вопросом, который последняя отшельница огромной страны задаёт утреннему небу: «Ну, чо там, приедут-то?».
Надежда на приезд помощника-единоверца сейчас — это, пожалуй, главное, что согревает Агафью Карповну больше любой печи. Той самой печи, которую надо топить каждый день, таская тяжелые поленья. В этой надежде смешались и простая житейская необходимость, и глубокая, почти сакральная вера в то, что Господь не оставит, и что люди одной с ней веры, одного корня, обязательно разделят с ней этот крест.
Одиночество для неё — состояние привычное, но от этого не менее тяжкое физически. После того, как в феврале этого года пришлось срочно эвакуировать вертолётом её помощницу Валентину, Агафья Карповна вновь осталась один на один с огромным хозяйством. Валентина, женщина из Москвы, глубоко верующая, бывшая просфорница, прилетела на заимку ещё в ноябре, настроенная пробыть до Пасхи. Они жили душа в душу, вместе молились, вели духовные беседы, пережили пик январских морозов и лютую рождественскую бурю, когда ветер валил с ног, а снега намело столько, что из избы было не выйти . Но человеческое тело слабее духа. У Валентины серьёзно разболелась нога, и тайга, которая не терпит слабых, вынуждена была отпустить её. Перед расставанием женщины помолились на дорогу, и вертолёт унёс Валентину домой, оставив Агафью Карповну в тягучем предчувствии новых встреч.
И вот теперь, в преддверии Великого поста, её мысли всё чаще обращаются к тому, кто должен прийти на смену. К Георгию. Духовный отец отшельницы, иерей Игорь Мыльников, который регулярно выходит с ней на связь по спутниковому телефону, обнадёжил: Георгий приедет весной. Имя это звучит для Агафьи Карповны как обещание защиты. Георгий уже бывал на заимке, он не просто помощник, а единоверец, знающий порядок, умеющий молиться по тем же строгим канонам, что и она. Сама Агафья Карповна называет его не иначе как «ангелом-хранителем», и в этих словах — вся её надежда.
Но почему ей так нужен именно единоверец? Почему нельзя просто взять любого крепкого мужчину или женщину, которые наскоро научатся колоть дрова и доить коз? Тут дело не только в хозяйстве. Хозяйство — да, оно большое и требует рук. Но порядок жизни на заимке подчинён не столько солнцу, сколько молитвенному правилу. Это ритм, который был заложен десятилетия назад и который нельзя нарушить. Помощник должен не просто жить рядом, он должен жить с ней одной жизнью, в одном духовном измерении. Вставать на молитву затемно, соблюдать все посты, знать, какую работу можно делать в какой день, а какую — нельзя. Для человека из «мира», привыкшего к суете, телевизору и постоянному шуму информации, такое слияние часто становится непосильным испытанием. Единоверец же приходит уже подготовленным, он говорит с Агафьей Карповной на одном языке — на языке веры.
Их вера строга. Это старообрядчество, ушедшее далеко от современных церковных реформ. И в этом тоже кроется сложность поиска помощников. Не каждый, даже искренне верующий человек, сможет подстроиться под тот уклад, который для Агафьи Карповны является единственно правильным. Её быт — это не просто выживание, это служение. Каждое действие — с молитвой. Каждый шаг — с оглядкой на заветы предков. И тот, кто приходит к ней, должен быть готов к полному растворению в этом укладе. Только тогда на заимке воцарится мир, а не глухое раздражение двух одиноких людей, вынужденных делить тесное пространство.
Весна на Еринате — время тревожное. Снег тает стремительно, и горные реки превращаются в бурлящие потоки. Этой весной вода уже показала свой нрав: мощным потоком смыло старый бревенчатый дом, который стоял на берегу. К счастью, это была хозяйственная постройка, дом самого Агафьи Карповны стоит выше, на косогоре, метрах в шести над рекой, и ему ничего не угрожает . Но сам факт — стихия напомнила о себе, забрала то, что было построено чужими руками. Это как знак: всё в этом мире ветхо, всё требует обновления и защиты. И защитить может только тот, кто придёт и подставит плечо.
А защищать есть что. Хозяйство у Агафьи Карповны, несмотря на возраст, всё ещё внушительное. Козы, куры, кошки-крысоловки, собаки — все они ждут корма и ухода. Огород, раскорчеванный ещё её отцом почти восемьдесят лет назад, террасами спускается по склону . Картошку здесь сажают по старинке, дедовским способом, и урожай должен быть собран вовремя. А ещё дрова, вода, бесконечный ремонт того, что норовит сломаться в суровом климате. Одному человеку, пусть даже такому стойкому, как Агафья Карповна, с этим уже не справиться. Не зря она недавно сама вышла на связь и пожаловалась на здоровье: нога болит, кружится голова. «Но ходить хожу», — добавляет она всегда, потому что не ходить нельзя . Если перестанешь ходить, тайга поглотит тебя, сомкнётся над головой зелёной волной.
Интересно, что помощь приходит к ней с разных сторон. О ней заботятся и сотрудники заповедника «Хакасский», на территории которого находится заимка. Инспекторы регулярно наведываются, привозят продукты, помогают по мере сил . Более того, прямо рядом с её избой планируют обустроить отдельный кордон, чтобы инспектор был постоянно поблизости — и как защита от дикого зверя, и как гарантия быстрой помощи в критической ситуации . Медведи здесь действительно ходят постоянно, кружат вокруг заимки, и хоть редко подходят вплотную, но чувство тревоги не отпускает ни на минуту. Для острастки у Агафьи Карповны есть специальный пугач, но всё же спокойнее, когда рядом есть мужская рука.
Однако присутствие государственного инспектора — это не совсем то, о чём она молится. Инспектор — это помощь «от мира», от администрации, от необходимости. А ей нужен тот, кто разделит с ней духовный путь. Тот, кто придёт не по долгу службы, а по велению сердца и по вере. Именно поэтому весть о том, что Георгий собирается приехать после Пасхи, наполняет её сердце такой радостью. Пасха в этом году — переломный момент. Закончится Великий пост, пройдут долгие службы, и, если Бог даст, на пороге появится он — долгожданный помощник.
В разговорах со своим духовным отцом Агафья Карповна часто передаёт поклоны всем, кто заботится о ней, кто присылает гостинцы, кто просто вспоминает её в молитвах. В ней нет той суровой замшелости, которую иногда приписывают отшельникам. Она радуется весточкам с «большой земли», фотографиям, новым людям. Но радость эта всегда с привкусом горечи, потому что новые люди уходят, а она остаётся. Остаётся ждать новых.
В прошлом году, например, прилетал племянник Антон из Пермского края, помогал с огородом, прожил месяц. Приезжали и другие помощницы — Александра из эвенкийской деревни, но и её подвело здоровье. Текучка эта естественна, но она выматывает душу. Каждый раз привыкаешь к человеку, подстраиваешься, начинаешь чувствовать его дыхание рядом в молитве — и снова остаёшься один. Поэтому вера в то, что Георгий приедет и задержится, что он станет тем самым «ангелом-хранителем», так важна.
А ещё летом ей обещал визит сам митрополит Русской православной старообрядческой церкви Корнилий. Это событие огромной важности. Для Агафьи Карповны приезд митрополита — не просто честь, это благословение, подтверждение правильности её пути, связь с церковной иерархией, которую она чтит. И готовиться к такой встрече тоже надо. Надо, чтобы и в избе было прибрано, и на душе было спокойно. А с кем готовиться, если рядом никого нет?
Задаёшься вопросом: что движет этими людьми, которые собираются в такую даль? Георгий, например, едет не в санаторий и не за романтикой. Его ждёт тяжелый физический труд, однообразная пища, холод и полное отсутствие привычных благ цивилизации. Ответ, видимо, лежит в той же плоскости, что и жизнь самой Агафьи Карповны. Ими движет вера. Потребность в настоящем, неподдельном служении. Помочь той, которая стала живым символом стойкости и верности древнему благочестию, — это поступок, который стоит многих слов.
И вот сейчас, в эти первые мартовские дни, пока тайга стоит в белом безмолвии, а солнце с каждым днём поднимается всё выше, Агафья Карповна поглядывает на тропу, ведущую к вертолётной площадке. Конечно, она знает, что просто так по тропе никто не придёт, только вертолётом, но взгляд сам ищет горизонт. Она прислушивается к небу: не загудит ли знакомый звук винтов, который нарушит вековую тишину и принесёт долгожданную весть.
Её жизнь — это ежедневный подвиг. И в этом подвиге ожидание помощника занимает особое место. Это не просто надежда на облегчение быта. Это надежда на общение, на понимание, на возможность разделить с кем-то свой духовный мир, такой огромный и такой закрытый для посторонних. Ведь самое страшное в одиночестве — даже не физическая усталость, а невозможность сказать: «Господи, помилуй» вместе с кем-то, кто ответит тебе таким же сердечным вздохом.
Удивительно, как много людей по всей стране переживают за эту пожилую женщину. Пишут письма, собирают посылки, договариваются о вертолётах. Её образ стал чем-то большим, чем просто история семьи, ушедшей от цивилизации. Это образ совести, образ памяти, образ той древней Руси, которая жила не по законам рынка, а по законам правды и молитвы. И когда мы читаем новости о том, что у неё смыло дом или что ей нужны лекарства, в нас просыпается что-то древнее, родовое, заставляющее сопереживать.
А Агафья Карповна тем временем продолжает свой обычный распорядок. Утром — молитва. Потом — обход хозяйства. Проверить коз, задать корм курам, натаскать воды из ручья. Днём, если позволит погода, можно выйти на огород, поправить изгородь. Вечером — снова молитва. И так день за днём. В этом круговороте и заключена её жизнь, подчинённая не календарю, а церковному уставу и природному циклу.
Мы часто задаёмся риторическим вопросом: а счастлива ли она? Но понятие счастья для неё, вероятно, звучит иначе, чем для нас. Её счастье — в мире с Богом, в чистоте совести, в том, что она смогла сохранить завет отца. И в том, что в этот мир, в это чистое пространство, придут те, кто поймёт и примет его таким, какой он есть.
Вот так и живёт последняя отшельница. В ожидании весны, в ожидании тепла, в ожидании человека, который переступит порог её избы не как чужой, а как родной по духу. И дай Бог, чтобы ожидание это было не напрасным, чтобы вертолёт прилетел вовремя, чтобы Георгий выдержал испытание тайгой и стал той опорой, которая так нужна ей сейчас.
А пока можно только представлять, как вечером, после захода солнца, в маленьком оконце заимки загорается свет. Тот самый свет, который теперь есть благодаря неравнодушным людям и солнечным батареям. Он горит в темноте, как маяк, как знак того, что жизнь здесь не угасла, что молитва здесь не прекращается. И тот, кто увидит этот свет с высоты птичьего полёта или с далёкого противоположного берега Ерината, поймёт: Россия жива, пока жива такая вера.
И поэтому она ждёт. Ждёт терпеливо и смиренно, как ждала всю свою жизнь. Потому что надежда умирает последней. Особенно в тайге, где без неё просто не выжить.