Десять килограммов плиточного клея в левой руке, а из спальни — голос моего лучшего друга Серёги.
— Да расслабься, он в строительный часа на два уехал, пока там профиль для гипсокартона выберет, пока в очереди отстоит…
А потом — Ленкин смешок. Она так всегда смеялась, когда мы с ней комедии по вечерам смотрели. Я опустил пакет на пол. Не бросил, а именно опустил — чтобы пыль не поднялась на ламинат, который я сам вчера до двух ночи укладывал.
Разуваться не стал. Прямо в грязных кроссовках прошёл по коридору. Толкнул дверь.
Моя жена и мой друг детства, с которым мы в девяностых на одном мотоцикле от участковых уходили. Лежат на кровати, которую я в прошлом году за восемьдесят тысяч брал в кредит.
— Привет работягам, — говорю.
Серёга подскочил, начал штаны с пола сгребать. Лицо серое, руки трясутся. А Ленка даже одеяло не натянула. Села, посмотрела на меня и губы поджала.
— Ну и чего уставился? — выдала она. — Да, вот так.
— Давно? — спрашиваю. Голос ровный. Самому странно — ничего внутри не ёкнуло. Просто пустота, как в бензобаке, когда до заправки ещё десять километров, а лампочка уже час горит.
— Полгода, — Ленка потянулась за халатом. — Можешь не строить из себя оскорблённую невинность. Я давно хотела уйти.
— Серёг, — я перевёл взгляд на друга, который всё никак не мог попасть ногой в штанину. — Ты бы хоть ботинки свои в коридоре прятал. Или думал, я свои «Мерреллы» сорок третьего от твоих китайских кроссовок не отличу?
— Саня, слушай… — начал было он.
— Не начинай, — я шагнул вперёд. Серёга вжался в стену. — Друг донашивает старые вещи, когда новые купить не на что. А ты моё свежее берёшь.
— Не трогай его! — Ленка встала между нами. — Это моё решение! Ты на себя посмотри — пятнадцать лет в браке, а что я видела? Командировки на север, увольнения, два ремонта в хрущёвке, а теперь ипотека на окраине! Ты только о своих железках да о стройке думаешь!
— Я, Лен, на эту квартиру пахал. Машину тебе купил. Дочь мы подняли, она в Питере учится. Ты хотела ремонт — я делаю. Кухню за двести сорок тысяч заказали. Что ещё?
Ленка скривилась.
— С тобой тоска, Саш. Ты скучный. От тебя шпаклёвкой пахнет и усталостью. Я живу один раз! А с тобой я не живу — существую от платежа до платежа!
— Понятно. Собирайте вещи. Оба.
Я развернулся и вышел на кухню. Налил воды из-под крана, выпил залпом. Внутри было так тихо, что я слышал, как гудит холодильник, за который мне ещё пять месяцев рассрочку закрывать.
Через полчаса они вышли в коридор. У Серёги в руках две спортивные сумки, Ленка с чемоданом.
— Давай без судов и грязи, — сказала она, накидывая плащ. — Машину забираю. «Камри» на меня оформлена.
— «Камри» брали в кредит, плачу я, — отвечаю. — Там ещё восемьсот тысяч долга.
— Я не собираюсь ездить на автобусе! — она повысила голос. — Машину забираю, ипотеку оставляю тебе. Эта бетонная коробка мне не нужна. Разводимся — и без претензий.
— Забирай. Кредит за машину переоформим на тебя. Будешь сама платить по тридцать две тысячи в месяц. А квартиру я себе оставлю.
— Ещё чего! Половина машины моя, половина квартиры тоже. Я на раздел долгов подам, если кредит не закроешь!
— Значит, так. Машину продаём. Закрываем автокредит. Остаток делим. Квартиру я выкупаю: твоя доля за вычетом остатка по ипотеке. Хочешь судиться — будем судиться. Я найму адвоката, и мы будем делить каждую вилку, включая норковую шубу и золото, которое я тебе на юбилеи дарил.
Серёга всё это время стоял молча, переминаясь с ноги на ногу.
— Лен, пошли, а? Потом разберёмся, — пробормотал он.
— Пошли, — она фыркнула. — Жадина.
Дверь хлопнула. Я остался один. Подошёл к окну. Они грузили сумки в такси. Серёга свою «Шкоду» не подогнал — чтобы во дворе не светиться. Конспиратор.
Следующие полгода были как один длинный серый понедельник. Суды, раздел имущества, нервы. Машину продали, денег хватило закрыть автокредит и отдать Ленке остаток. Ипотеку переоформил на себя, отдав ей триста тысяч за долю — пришлось влезть в потребкредит под бешеные проценты. Дочери объяснил всё как есть. Оксана, умная девчонка, сказала одно: «Пап, я всё понимаю. Мать звонила, рассказывала про великую любовь. Меня в это не впутывайте».
Жил на автопилоте. Вставал в шесть, ехал в автосервис — я мастер цеха. Крутил гайки, ругался с поставщиками, вечером возвращался в недоделанную квартиру и клал плитку. Сам, без бригад. Физическая работа выбивает из головы дурь лучше любого алкоголя. К бутылке приложился один раз — в день, когда забрал свидетельство о разводе. Выпил коньяк на кухне, посмотрел на голую стену, где должен был висеть телевизор — Ленка вывезла, пока я был на смене, — и пошёл спать. Утром встал, выпил аспирин, поехал на работу. Больше не пил.
Долги давили. Ипотека — сорок пять тысяч, потребкредит — восемнадцать. Оксане в Питер тридцатку стабильно отправлял каждый месяц — она учится, жить на что-то надо. Себе оставлял копейки. Макароны, сосиски по акции, чай без сахара. Зато похудел на двенадцать кило — живот ушёл, в плечах раздался от перфоратора и постоянной работы руками. На машину копил отдельно, откладывая подработки — частные заказы по выходным, мелкий ремонт знакомым.
Про Ленку и Серёгу ничего не знал и знать не хотел. Общие знакомые пытались пару раз завести разговор — Серёга там бизнес мутит, Ленка по салонам ходит, — но я обрывал сразу: «Для меня этих людей больше нет».
Вечер вторника. Ноябрь. Слякоть такая, что собаку не выгонишь. Я только приехал с работы, переоделся, начал жарить картошку с салом.
Звонок с незнакомого номера.
— Алло.
— Сань… привет, — голос сдавленный, хриплый.
Я замер. Рука с куском сала повисла над сковородой.
— Ошиблись номером.
— Саня, стой! Не бросай трубку, прошу! — Серёга сорвался на крик. — Мне поговорить надо. Я внизу, у подъезда.
Подошёл к окну, отодвинул жалюзи. Точно. Стоит под козырьком, сутулится. Ни машины рядом, ничего.
— Пять минут. В квартиру не пущу.
Накинул куртку, спустился. Серёга поднял голову. Если бы не знал — прошёл бы мимо. Постарел лет на десять. Под глазами тёмные круги, щетина седая клочьями, куртка затасканная. А ведь раньше из барбершопов не вылезал.
— Ну, здравствуй, — говорю. — Чего пришёл? Любовь кончилась?
Достал пачку дешёвых сигарет, долго чиркал зажигалкой — руки ходуном.
— Сань, она меня сожрала. С костями, — он затянулся так, что щёки впали.
Я прислонился к стене. Стою, смотрю, ни во что не вмешиваюсь.
— И что, мне поплакать с тобой?
— Ты не понимаешь. Первые два месяца — как в сказке. Страсть, свобода. А потом началось. Квартира моя ей не нравится, район плохой. Машину давай покупай — она привыкла на «Камри», а я её в «Шкоду» сажаю.
— И ты купил?
— Взял «Киа Рио» в кредит. На неё оформил. Думал — успокоится. Куда там. Ремонт давай, на море вези. Сбережения спустил за три месяца. Бизнес просел, долги полезли. А она пилит каждый день: «Ты не мужик, зарабатывать не умеешь, вон Сашка всё в дом нёс, а ты копейки считаешь».
— То есть я из скучного превратился в образцового кормильца? Интересные дела.
— Сань, она мне всю кровь выпила. Чуть что — крик. Орёт, что из-за меня семью разрушила, а я ей нормальную жизнь обеспечить не могу. На прошлой неделе я не выдержал — сказал, что денег на новую шубу нет, надо за машину платёж вносить. Она мне тарелку с супом в лицо запустила.
— Горячим?
— Остывшим, — Серёга шмыгнул носом. — Но не в этом дело. Я собрал вещи и ушёл. Снял комнату, потому что свою квартиру мы сдавали — нужно было её запросы тянуть. Аренда у жильцов на год, не выгонишь. Машина на ней, кредиты на мне. Я, считай, банкрот.
Он посмотрел на меня.
— Я прощения пришёл просить. Мы же с первого класса, Сань. Помнишь, как в гаражах карбид взрывали? Как ты меня от старшаков отбивал? Прости. Я всё понял. Давай как раньше? Мне выпить не с кем, поговорить не с кем.
Я смотрел на него. Ни злости, ни радости. Одно сплошное презрение.
— Как раньше не будет, Серёж, — говорю тихо.
— Сань, ну мы же мужики! Она нас поссорила! Ты же сам знаешь, какая она. Я её тоже бросил! Мы квиты!
— Не квиты. То, что она ушла — её выбор. Но в мою кровать лёг ты. Мой друг. Ты знал, где я. Знал, что я в магазине плинтуса выбираю для нашего дома. И ты в моей спальне. Она тут ни при чём. Гнилым оказался ты.
— Сань, умоляю… — он протянул руку.
— Не надо. Слушай сюда. То, что она тебя раздела и выкинула — закономерно. Ты приполз ко мне не потому, что совесть замучила. Тебе жрать нечего и выговориться некому. Вот и вся причина.
— Я исправлюсь! Всё отдам! — лепетал он.
— Иди, — я развернулся к двери. — И Ленке передай, если объявится: ничего она от меня не получит.
— Сашка! Мы же как братья! — крикнул в спину.
Я открыл магнитный замок.
— Брат у меня был. Полгода назад он умер.
Дверь закрылась с тяжёлым щелчком.
Поднялся в квартиру. На кухне пахло жареным салом. Закинул картошку в сковороду, убавил огонь. Достал телефон, набрал Оксану.
— Привет, пап. Что-то случилось? Поздно звонишь.
— Привет, дочь. Нет, всё нормально. Зарплату дали, скину тебе десятку лишнюю — купи себе куртку на зиму, Питер всё-таки.
— Пап, не надо, я подработку нашла…
— Бери, пока отец даёт. И это — как сессию закроешь, приезжай. Я тут балкон утеплил, комнату тебе доделал.
— Приеду, пап. Обязательно.
Положил телефон. Помешал картошку. За окном дождь, ветер по стеклу. А в квартире тепло.
На следующий день после работы заехал в строительный. Нужен был смеситель — старый начал подтекать. Стою, кручу в руках латунный кран.
— Извините, — женский голос сзади.
Обернулся. Женщина лет сорока, в сером пальто. Волосы в хвост. Держит китайскую лейку для душа.
— Вот эта к обычным шлангам подходит? У меня сорвало резьбу, я сама пыталась, но течёт.
Посмотрел на её руки. Без маникюра, пальцы чуть в побелке.
— Эта не подойдёт. — Забрал, положил обратно. Взял нормальную, «Грое». — Берите эту. Там силиконовая прокладка, затянете от руки.
Она глянула на ценник, чуть нахмурилась. Кивнула.
— Спасибо. Анна.
— Александр.
Пошли к кассам вместе. Вышли на улицу, дождь кончился.
— Подвезти? Мне не сложно.
— Если по пути. На Строителей.
— По пути.
Мой «Форд Фокус», который я за наличку взял с рук, мигнул фарами. Старый, но надёжный. Я открыл ей дверь. Сел, завёл мотор. Печка загудела, прогревая салон.
Выехал со стоянки и влился в поток.
Жизнь продолжается.