В доме наступила обволакивающая тишина, такая тихая, которая заползает в уши, и, ты начинаешь слышать звук крови, пульсирующей в висках, как набат.
Ирина замолчала...
Совсем…
Сорок лет она устраивала жуткие скандалы, истерики, (по словам мужа), старалась разговаривать с мужем о насущных проблемах, он не слушал, громко смеялась над его жалкими потугами поговорить с родственниками и плакала, а тут: просто замолчала. Даже перестала здороваться по утрам. Вела себя так, как будто муж перестал существовать рядом с ней, обходила его стороной, не замечая, как последнее пустое место и в упор не видела. Готовила еду, ела одиноко сама и уходила в комнату, закрывала дверь, чего прежде никогда не было. И это бесило, давило посильнее, чем железобетонный столб, упавший на слабый росток.
Михаил не понимал, что произошло, или не хотел понимать, как делал это всю сознательную жизнь. Спрашивал ее натужно, но она была глуха, нема и слепа…
В начале своего пути у них была одна единственная общая цель: быть вместе! Рядом! Навсегда!
Жить было тяжело: имея двухспальную кровать и тумбочку для вещей, которую привезли на съемную квартиру, они обладали большим козырем – были до чертиков влюблены друг в друга. Поэтому на превратности судьбы не обращали внимания, терпели и ждали лучших времен. Там же родилась первая дочка.
Ирина всегда пела, убирая в комнате, варила суп и смеялась, когда соли в нем было больше, чем нужно.
- я влюбилась в тебя снова, - озорно вскрикивала она и разбавляла суп кипяченой водой. Ее сияющая улыбка делала лицо божественно краивым.
И они были бесконечно счастливы в пустой комнате без штор и ковров, с ползающей по кровати Аленкой. Без позолоченных люстр и картин в резных рамах. На кухне стоял побитый хозяйский столик с двумя старыми табуретками и газовая двухкомфорочная плита. Все их маленькое хозяйство. Они учились вместе жить, преодолевать трудности, правильно расходовать деньги, чтобы хватало от зарплаты до зарплаты на хлеб и суп, и возможность не просить взаймы.
Иногда они пили просто пустой чай, обжигая языки кипятком, и смеялись весело, осознавая, что они вместе. Это был их маленький обособленный мир вход в который был закрыт для чужих.
Никого вокруг не интересовало, как молодые выкручиваются каждый месяц. Родители наблюдали в сторонке, а братья и сестры старались не навязываться бедным родственникам, чтобы не дай бог, к ним в гости не приехали.
Родив еще одного ребенка, Ирина была похожа на хлипкую тростинку, качающуюся на слабом ветру, но по истечению декретного отпуска вышла на работу. Жить стало легче, гораздо легче и они вздохнули легко.
Михаилу повысили зарплату, а Иришка подрабатывала вечерами шитьем. Вроде бы и ничего такого, а в конце месяца большая прибавка к жалованью, которую молодые стали откладывать в глубокую копилочку. И им очень повезло, так как в те времена в мире еще процветала стабильность, дающая возможность не переживать о росте цен, услуг ЖКХ и о том, что твои сбережения превратятся в пыль в одну секунду.
Со временем они приобрели участок и построили дом. Тянулись кое - как, не доедали, но желание иметь свое жилье пересиливало все лишения и невзгоды. Пришлось учиться самим штукатурить стены, клеить обои и стелить полы. Работали до кровавых мозолей, пока ночь не ложилась на землю непроглядной темнотой, спина ныла, тело стонало, зато стены дома поднимались все выше. Обнесли участок крепким забором, сами варили из сетки рабицы секции по вечерам, красили и ставили на забетонированные в землю столбы. Жаль только не сделали на калитке замок, такой большой и увесистый, чтобы ни один комар не залетел на территорию «КВО».
Переезжали тоже сами: вечерами брали тачку и потихонечку, перевозили свой небогатый скарб, стараясь сохранить его в целости.
Дом был просторным, два роскошных этажа уюта и блаженства. Много солнечного света проникало через большие окна. На потолке висели простые электрические лампочки, и ночью, от лунного света, прикрывались старыми простынями. Но со временем все менялось. Появились красивые шторы, спальня для детей и взрослых заполнилась новой мебелью, с широкой кроватью, белоснежным шкафом, новый кухонный гарнитур с круглым столом занял свое почетное место рядом с красивыми стульями, паласы улеглись в комнатах.
В мире происходили перемены, рушились старые устои, стабильность дала сбой в социуме и в их крепкой, казалось бы семье. Изменения коснулись костлявой рукой их быта, отношений и любви.
Про них вспомнили родственники.
Как вороны слетались они на свой пир, с пустыми руками, но полными карманами дельных советов. Каждый хотел переночевать в просторном доме, пожить недельку, другую, погостить в городе. Да все с критикой, с контролем качества жизни, с упреками, что не очень – то и богато получилось, можно было лучше сделать.
- Вот здесь бы камин хорошо смотрелся! – Трещала тетка по материнской линии мужа.
- Я не хочу камин, - заметила Ирина.
- Здесь картину повесить не мешало бы. – Искренне желал дядя Ваня, брат свекра.
- Мне она тут не нужна.
- И пусто у вас как – то. – Говорила свекровь, ни разу не предложившая помощи. – Неуютно.
- Я люблю минимализм, - отговаривалась хозяйка. Муж больше молчал. Он понимал одно: с Ириной он не дотягивает до их высот.
Ирина мирилась с таким положением вещей, не хотелось конфликтов, ссор, она старалась, как могла, да и первое время это было в диковинку – в радость, так сказать. Весело и душевно по родственному посидеть за общим столом, вспомнить былое, попить чайку... а критику она пропускала мимо ушей, считая это обычной завистью. Но гости наглели с каждым разом все больше, приезжали чаще. Претензии не заканчивались, а рождались по ходу просмотра дома.
Каждый хотел есть только по своему заказу, как в ресторане, так что плита, утомленная готовкой, работала круглый день. Варились супы, кипело жаркое, пельмени закипали, выливаясь с шумом белой пеной по краям кастрюли, сосиски жарились килограммами, шашлык ждал своего часа на мангале. Салаты резались тазиками, чтобы всем хватило и осталось чуток на завтра.
Потом началось другое…
То кран сломают в ванной, как бы нечаянно, то розетки вырвут с корнем из стены, то обои дети разрисуют фломастерами, то тарелки разобьют или красный сок прольют на новом ковре.
- Не беда, - говорили гости расстроенным хозяевам, - это к счастью.
Только счастье не приходило, а копились счета за воду, за мастеров по отделке, ремонту и новые перила на лестнице, которые нечаянно снес пьяный дядя Коля, битая посуда увеличивалась, а расшатанные нервы не восстанавливались. Валерьянка перестала помогать давно.
Михаил старался не замечать «мелких» гадостей, «бывает», - отшучивался он.
А Ирина понимала, что это было специально спланированные ходы по уничтожению их собственности. Мелкие гадости.
- Миш, ты же знаешь, у меня Володька в институт поступает, - Говорила сестра Таня, - а жить негде. Квартира дорого стоит. Ездить далеко, да и денег уйма уйдет. Возьми его на годик к себе, у вас места много, а там может, общежитие дадут.
И Миша взял. Как же можно отказать своей родной сестре? Это же родная кровь, росли вместе.
И Володька жил нахлебником целый год, ел пил от души, не стеснялся, раздавал подзатыльники двоюродным брату и сестре, заставлял подбирать за ним обертки от конфет... в общем, был за хозяина в доме. Ирина мыла за ним тарелки, стирала вещи, убиралась в комнате и злилась каждый день на мужа, за то, что не мог отказать и на себя, что терпит. Она, молча, переваривала обиду в душе и страдала, но держалась, иногда, все - же высказывая свое недовольство, за что потом сердился на нее уже муж. И страшно обижался за ее укоры. Так пролегла между ними трещина, которую они пока не замечали... а она разрасталась, ширилась, углублялась. И на все ее претензии он стал грубить, отворачиваться, и идти наперекор ее решениям.
Потом приехал старший брат мужа. Судьба давно забросила его в Украину, служил там два года в армии, и остался, женившись на дочери своего командира. Устроился прекрасно, своя квартира, машина, связи. Быстро дослужился до подполковника, правда милиции и уже занимал неплохую должность, которая приносила ему одну только выгоду, по его рассказам. А хвалиться он любил…
Целый вечер хвастался он своими достижениями, сидя за столом, балагурил от души, поедая мясной соус, и раз за разом поднимал рюмку за отличный дом и успехи брата.
Утром уехал к родителям.
А через неделю, Ирина случайно заметила в открытом дипломате мужа документы о прописке брата в их доме.
- Что это?
- Что?
- Вот это что, я спрашиваю? – Она протягивала ему заполненные бланки.
Муж страдальчески смотрел на жену.
- Виктор попросил прописать его у нас, ему очень нужно, чтобы какие – то деньги переводить.
- Что ты мелешь? Какие деньги? Да ты понимаешь, что с таким товарищем останешься без дома, на улице, вместе со своими детьми. – Возражала жена.
- Он не такой?
- Расскажи мне еще. Когда тебе есть нечего было, он и думать о тебе не хотел, в гости ни разу не пригласил. Как же: бедные родственники. А теперь ему прописка нужна. В общем так, чтобы я ни его, ни его семью тут больше не видела. А бумаги…
Она разорвала все документы, приготовленные для подписи, и резко выбросила в ведро.
- Только попробуй снова начать прописку! – Пригрозила она мужу. И он испугался. Не посмел прописать брата.
Ох, и злился тогда Михаил, а как злился Виктор, что дело не выгорело. Матюкал невестку на чем свет стоит последними словами и кричал о семи проклятиях египетских на ее голову.
- Да мне плевать! Пусть все ему вернется с торицей, - говорила Ирина, - имеет три дачи, две квартиры, четыре участка, дом загородный двухэтажный, еще и к нам лезет.
- Но ему нужна была только прописка.
- Пусть у матери пропишется, если так надо. У сестры. Не хочет? У нее квартирка маленькая. Значит, я права, ему нужна прописка, чтобы полдома у тебя оттяпать. Все же на мази. Кругом друзья – быстро помогут под забором тебе оказаться. А дети? Ты о них подумал?
С тех пор Виктор ненавидел Ирину лютой ненавистью, не общался, хотя лет через десять попробовал снова совершить такой же ход. А хитрость состояла в том, чтобы получать двойную пенсию: одну на Украине и другую в России.
- Ирин, надо вот так прописку. – Он показывал ей пальцем поперек горла, стоя посреди комнаты. – Нужно. Поверь, всем будет хорошо. Я на вашу жилплощадь не претендую. Только прописка.
- Кому хорошо? Мне? Я и так неплохо живу, а ты давай со своими сказками иди к своей сестре. Она тебе поможет.
- Она не хочет.
- Боится, значит, знает тебя. Прохиндея.
- Злая ты и вредная, помочь не хочешь.
- Помогают немощным и больным, а ты как сыр в масле катаешься и все тебе мало. Да хотелка у меня сломалась, знаешь ли. Хватит и того, что твоя женушка каждый год у нас тут по месяцу живет.
- А тебе жалко кровати для нее?
- Мне не жалко, только вот у вас в гостях за тридцать лет, я еще ни разу не была, слышала только, как вы в шоколаде купаетесь и в золоте барахтаетесь. Смотрите не утоните случайно.
- Ясно, завидуешь!
- Было бы чему. У меня, может, нет ничего, да я у чужих не прошу и на чужое добро глаз не кладу.
- Значит, мы тебе чужие?
- Да. Как вам что –то надо, вы тут как тут. А если нет, то вы и не вспоминаете своего брата, тем более меня.
- Как есть язва, как ты с ней Михаил только выживаешь?
Михаил стоял, повесив голову. Ему было откровенно стыдно за жену, за себя, жалко брата.
- Знаешь Миша, мне надоело отбиваться одной от твоих родственников, от твоих друзей. Готовить на всех. Я устала.
- А друзья мои, чем тебе не угодили?
- А ты забыл, как ты им ссудил миллион на развитие бизнеса. Только я два года не вижу ни бизнеса, ни миллиона, а ты все им в рот заглядываешь, ждешь милости там, где ее никогда не дадут.
- Тебе все не так.
- А как, милый? Тебе все время лапшу на уши вешают, а ты кушаешь ее ложками. Тебя даже не ценят, гадости тебе в глаза говорят, а ты кушаешь и не подавишься. Меня оскорбляют в собственном доме, называя мегерой, стервой, а ты молчишь. Мне жаль, что ты все время выбираешь чужих людей.
После этого супруги стали сторониться друг друга. Стояли рядом, а неслышали, словно между ними была целая пропасть.
И чем дальше, тем хуже.
Полное отчуждение наступило, когда Ирина тяжело заболела.
В гости приехал старый друг Михаила, они дружно жили в одной комнате в студенческие годы. Это святое. Принимали его накрытым столом и добрыми объятиями. Встретились, сели отметить за столом и засиделись до поздней ночи. Ирина целую неделю чувствовала себя плохо, а вечером совсем загнулась в три погибели, вызвала скорую. Попала в больницу, ехали шустро, с мигалками. Срочно сделали операцию. Только на следующий день муж не появился в палате узнать о ее здоровье, проведать, после работы смогли прийти только взрослые дети, навестить слабую мать.
- А где же Миша.
- Папа уехал с Романом на рыбалку.
- Как уехал? А я?
- Не знаю мам, он сказал – врачи помогут, а я чем могу помочь?
- Вот же…
Она замолчала. Это было настоящее предательство. Рыбалка дороже жены, друг слаще дома. В душе ворошилась не обида, а настоящая злоба, страшная, разрушительная. Шов болел, но больше всего болела душа, понимая, что теряет любимого человека или уже потеряла?
Миша приехал через неделю, довольный большим уловом.
- Смотри, мать. Каких я тебе карасей наловил, а? Будем месяц жарить. Надо бы почистить.
От него пахло свободой, той самой, о которой он мечтал иногда, работая на двух работах. Этот запах сквозил во взгляде, словах, жестах. И Ирина поняла, она потеряла его навсегда, это уже не тот Мишенька, который целовал ее руки и трепетно заглядывал в глаза, ожидая ответные слова любви.
Теперь он превратился в настоящего волка, независимого, ушлого, преданного друзьям и своим желаниям. Для него не существовало семьи, был просто налаженный быт, которым управляла домработница, живущая сама по себе, исправно следившая за хозяйством, которая никуда не исчезнет из дома и он – хозяин своей жизни. Хочу приезжаю, хочу уезжаю, хочу, хочу, хочу. Не учитывая ее интересов...
Ирина, молча, закрылась в ванной комнате и включила теплую воду. Она смывала с себя усталость, накопившуюся за годы непонимания, налет обиды и холодности, наполняясь новой волной жизни и любви к себе самой. За дверью кричал муж, стучал в древесное полотно и требовал разговора.
Но объяснять смысла не было, когда тебя не слышат, достучаться бывает так трудно, что легче тихо уйти в тень. Что она и сделала.
Раньше она надеялась, что он вспомнит их любовь, преданность друг другу, счастье быть вместе, рядом, поймет ее, оценит, какое сокровище ему досталось, почувствует ее помощь, силу, желание быть рядом с ним, а он, как плющ на заборе тянулся к друзьям, родственникам, разговорам за столом с рюмочкой беленькой. Жил теперь у матери. Веселился там. Его устраивали веселые посиделки, анекдоты и песни под гитару. Забыл все...
Что ж - он сделал свой выбор честно.
С этого дня она жила только для себя. Готовила немного, дом опустел, выдохнул и стал вновь наполнятся живительной тишиной и спокойствием.
Новое утро наступило рано, можно было еще просмотреть один сон, но она открыла глаза и потянулась в широкой кровати. Одна. Это было так мило, необычно и весело. Она выспалась впервые за сорок лет. Никто не просил завтрак, не ныл о головной боли и не храпел ночью под боком.
Это было чудо, подарок судьбы, посланный с небес. Где то она слышала, что женщине одной тяжело, уныло и серо. Холодно в постели ночами, ни кто не приголубит, не поцелует. Ирина усмехнулась.
- Врут, нагло врут. Это такое блаженство принадлежать самой себе, без условий, без установок, без доказательств. Отчетливая радость чувствовать себя не бледной молью, а полноценным человеком. - Она распрямила плечи, вытянула шею, словно молодой росток на полянке. Один, на ветру, но не в тени других, где не надо бороться за место под солнцем - все только для тебя.
Вспомнила себя молодую, худенькую, энергичную и веселую.
- Еще бы молодость вернуть... - Сделала глоток кофе, - да и так здорово!
Кофе был горячим и настолько ароматным, что глаза сами закрывались от удовольствия. А когда открывались, она видела в окне цветущий сад, голубей воркующих на ветке и солнечные блики, играющие в листве, прозрачное небо, дарящее прекрасный день, свет, тепло и светлое будущее.
Единственная мысль промелькнула в голове.
- Зачем я ждала так долго?
