Выписка из банка показала минус восемнадцать тысяч на кредитке. Я точно помнила, что неделю назад там был плюс.
— Гена, ты снимал деньги с моей карты?
Муж даже не поднял глаз от телефона. Лежал на диване в трениках, листал ленту.
— Ну да. Матери на лекарства скинул. Чего ты сразу с претензиями?
В свои сорок семь я работаю менеджером по закупкам в торговой компании. Зарплата шестьдесят пять тысяч — не космос, но жить можно. Вернее, можно было бы, если бы не тянуть на себе здорового мужика и его родню.
Генка не работает уже третий год. Сначала его сократили, потом он «искал себя», потом «не хотел размениваться на ерунду». А я всё это время вставала в шесть утра, тряслась в маршрутке через весь город и возвращалась к восьми вечера.
— Какие лекарства, Гена? — я села напротив него, положив телефон с выпиской на стол. — Твоя мать на прошлой неделе выкладывала фото из санатория. В Кисловодске она лечится, не дома.
— Ну и что? Там тоже лекарства нужны. Процедуры платные.
— Восемнадцать тысяч на процедуры?
— Слушай, Нин, я не понимаю, чего ты завелась. — Генка наконец отложил телефон и посмотрел на меня с искренним недоумением. — Деньги же в семью идут. Мать — это семья.
— А я? — вырвалось у меня. — Я тоже семья? Или я банкомат с ногами?
— Опять начинается... — он закатил глаза. — Нин, ну сколько можно? Я же не виноват, что работы нормальной нет. Ты знаешь, какой сейчас рынок труда? Везде молодых берут.
Генке пятьдесят два. Здоровый мужик, руки-ноги на месте, голова вроде тоже. Но за три года он сходил от силы на пять собеседований. Остальное время «мониторил вакансии» — то есть лежал на диване.
— Гена, я устала.
— Отдохни. Возьми отгул.
— Я не об этом устала. — Я встала, прошлась по комнате. — Я устала быть единственным работающим человеком в этом доме. Устала, что твоя мать каждый месяц требует денег. Устала, что твой брат занимает и не отдает. Устала, что ты...
— Что я? — Генка сел, его лицо потемнело. — Договаривай.
— Что ты сидишь на моей шее.
Повисла тишина. Генка смотрел на меня так, будто я его ударила.
— Значит, на шее? — процедил он. — А кто тебе ужин готовит каждый день? Кто в магазин ходит? Кто с сантехником договаривался, когда трубу прорвало?
— Генка, ты серьезно? — я даже рассмеялась, хотя смешно не было. — Ты приготовил макароны и сходил за хлебом — и это твой вклад в семью? А шестьдесят пять тысяч каждый месяц — это так, мелочь?
***
Вечером позвонила свекровь. Бодрым голосом, явно не болеющим.
— Ниночка, спасибо за перевод! Тут такие процедуры чудесные, грязи лечебные...
— Тамара Петровна, — перебила я, — это были последние деньги.
— В смысле?
— В прямом. Больше переводов не будет.
В трубке повисло молчание. Потом свекровь осторожно спросила:
— Ниночка, у вас что-то случилось? Генка заболел?
— Генка здоров. Просто я больше не могу содержать всех.
— Содержать? — голос свекрови мгновенно стал ледяным. — Ты о чем вообще? Я у тебя милостыню не просила! Это Гена сам предложил помочь!
— С моей карты, Тамара Петровна. Деньги, которые я заработала.
— А что, у мужа с женой разные деньги? Вы же семья! Или ты из тех современных, которые всё пополам считают?
Генка выхватил у меня трубку.
— Мам, не слушай её. Она устала, на работе проблемы. Конечно, я тебе помогу, какой разговор.
Я смотрела на него и не узнавала. Вернее, наоборот — впервые видела ясно. Три года я закрывала глаза, находила оправдания, уговаривала себя потерпеть. А он даже не замечал, что происходит.
Когда Генка повесил трубку, я уже сидела за ноутбуком.
— Ты чего делаешь? — он заглянул мне через плечо.
— Меняю пароль от онлайн-банка.
— Зачем?
— Затем, что с сегодняшнего дня мои деньги — это мои деньги. Хочешь помогать матери — заработай.
Генка побагровел.
— Нина, ты охренела? Я твой муж!
— Муж — это тот, кто вместе тянет. А ты паразит, Гена. Извини, но это так.
Он замахнулся. Я даже не дернулась.
— Ударишь — напишу заявление. У меня телефон пишет.
Генка опустил руку. Постоял, тяжело дыша, потом схватил куртку и выскочил за дверь.
***
Следующие три дня превратились в ад. Генка то орал, то демонстративно молчал, то пытался давить на жалость.
— Нин, ну ты же понимаешь, что я не специально? — канючил он утром, пока я собиралась на работу. — Просто так сложилось. Я же ищу работу, ты знаешь.
— Покажи резюме.
— Чего?
— Резюме покажи. На каких сайтах висит? Сколько откликов отправил за последний месяц?
Генка замялся.
— Ну, я пока обновляю...
— Три года обновляешь, Гена. Хватит.
Вечером явилась свекровь. Без звонка, без предупреждения — просто возникла на пороге с чемоданом.
— Мне в санатории сказали — долечиваться дома. А дома одной скучно. Поживу у вас немного.
Я загородила дверь.
— Тамара Петровна, у нас однушка. Вам негде спать.
— На диване лягу. Я неприхотливая.
— Нет.
Свекровь вытаращила глаза.
— Что значит «нет»? Генка! Гена, иди сюда!
Муж выглянул из комнаты.
— Мам? Ты чего приехала?
— Твоя жена меня на порог не пускает! Родную мать! Ты это так оставишь?
Генка посмотрел на меня, потом на мать. Я видела, как он мечется.
— Мам, может, правда, не сейчас? У нас тут... сложный период.
— Сложный период у них! — взвизгнула свекровь. — Это всё она! Она тебя против семьи настраивает! Гена, ты слепой? Она же тебя в тряпку превратить хочет, чтобы помыкать!
— Тамара Петровна, — я говорила спокойно, хотя внутри всё кипело, — вы приехали из санатория в Кисловодске. У вас квартира в соседнем районе. Езжайте домой.
— Гена!
Муж молчал. Переминался с ноги на ногу и молчал.
Свекровь схватила чемодан.
— Запомни этот день, Геннадий! Запомни, как твоя жена меня выставила! Я этого не прощу!
Она ушла, грохнув дверью. Генка сел на табуретку в прихожей и закрыл лицо руками.
— Нина, зачем ты так?
— Как?
— Жестко. Она же старый человек.
— Старый человек только что вернулся из санатория за сорок тысяч. На мои деньги, между прочим. И приехал «пожить», потому что дома скучно.
Гена, твоя мать не больная и не беспомощная. Она просто привыкла, что все вокруг неё прыгают.
— Это моя мать!
— А я — твоя жена. И я больше не собираюсь быть дойной коровой для твоей семьи. Хочешь помогать — работай.
***
Через неделю позвонил Генкин брат, Виктор. Тот самый, который занимал деньги и не отдавал.
— Нин, привет! Слушай, тут такое дело... Мне бы тысяч тридцать до зарплаты. Генка сказал, у вас сейчас сложности, но я думал, может, ты...
— Витя, — оборвала я, — ты мне должен сорок семь тысяч. С позапрошлого года.
— Ну да, я помню. Отдам обязательно. Но сейчас...
— Сначала верни долг. Потом поговорим о новых займах.
— Нин, ну ты чего? Мы же родня!
— Родня, которая не отдает долги — это не родня. Это мошенники.
Витя бросил трубку. Через минуту позвонил Генка — оказывается, брат ему сразу настучал.
— Нина, ты совсем озверела? Это мой брат!
— Твой брат мне должен. Три раза занимал — ни разу не вернул. Хватит.
— Да что с тобой происходит?!
— Я проснулась, Гена. Наконец-то проснулась.
Вечером муж устроил разнос.
— Ты мою семью унизила! Мать выгнала, брату отказала! Что дальше? Меня на улицу выкинешь?
— Зависит от тебя.
— В смысле?
Я положила перед ним листок бумаги.
— Это объявления о работе. Грузчики, водители, охранники. Без опыта берут, платят от сорока тысяч. Выбирай любую.
Генка посмотрел на листок как на дохлую крысу.
— Ты шутишь? Я менеджером был! Отделом руководил! А ты мне грузчика предлагаешь?
— Ты три года не работаешь, Гена. Три года. Какой ты менеджер? Ты пенсионер без пенсии.
— Да пошла ты!
Он смял листок и швырнул в угол.
— Я найду нормальную работу! По специальности! Не буду я ящики таскать, как последний лох!
— Хорошо, — я кивнула. — Ищи. Даю тебе месяц. Если через месяц не найдёшь — будем разводиться.
***
Генка не поверил. Думал, я блефую, пугаю, хочу его «встряхнуть». Первую неделю он вообще ничего не делал — ждал, пока я «одумаюсь».
На вторую неделю позвонила свекровь.
— Гена сказал, вы разводитесь?
— Пока нет. Но возможно.
— Нина, давай поговорим. Я понимаю, ты устала. Мы все иногда устаём. Но семья...
— Тамара Петровна, — перебила я, — семья — это когда поровну. Когда все работают. А не когда один впахивает, а остальные потребляют.
— Гена старается!
— Гена лежит на диване. Уже три года.
— У него депрессия!
— У него лень. И вседозволенность. Которую вы ему воспитали.
Свекровь бросила трубку. Я знала, что будет скандал, но мне уже было всё равно.
На третьей неделе Генка вдруг засуетился. Начал куда-то звонить, ездить на собеседования. Возвращался злой.
— Везде молодых берут! Или опыт свежий требуют! Я же не виноват!
— Гена, я тебе давала список. Грузчики, охранники...
— Хватит! Я не буду на такой работе! Лучше вообще никак!
— Значит, развод.
Он осёкся.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Гена, мне сорок семь лет. Я не хочу провести остаток жизни, таская на себе здорового мужика. Хочешь быть мужем — будь им. Не хочешь — свободен.
Генка долго молчал. Потом тихо сказал:
— Ты меня не любишь.
— Я тебя любила. Пока ты был нормальным человеком. А потом ты превратился в приложение к дивану. И любить стало некого.
***
Месяц закончился в пятницу. Я пришла с работы и увидела Генку в костюме. Он сидел на кухне, перед ним лежали какие-то бумаги.
— Что это?
— Трудовой договор. — Он не смотрел на меня. — Охранником в бизнес-центр. Сорок две тысячи. График два через два.
Я села напротив.
— Когда выходишь?
— В понедельник.
— Хорошо.
Мы молчали. Генка вертел в руках ручку.
— Ты всё равно хочешь развестись?
— Посмотрим. — Я положила руку на его ладонь. — Гена, я не монстр. Я просто устала тянуть всех. Если ты будешь работать — мы справимся. Если нет...
— Буду.
Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Впервые за долгое время я увидела там что-то живое. Не обиду, не злость — что-то другое.
— Нин, я правда не понимал. Думал, тебе нравится... ну, быть главной. Командовать.
— Мне не нравится командовать. Мне нравится, когда есть на кого опереться.
В тот вечер мы разговаривали до полуночи. Впервые за три года — нормально, как раньше.
Генка рассказал, что боялся. Боялся, что не справится, что его не возьмут, что он уже никому не нужен. И чем больше боялся — тем глубже закапывался в диван.
— Мать еще подливала масла, — признался он. — Говорила: ты заслужил отдых, Нина всё равно справляется, зачем надрываться...
— А ты слушал.
— Слушал. Удобно же. Когда кто-то другой виноват.
Я не простила его сразу. Но начала. Потихоньку.
***
Прошло полгода. Генка работает, получает свои сорок две тысячи и не жалуется. Свекровь звонит редко — после того, как я послала её в последний раз, она обиделась «навсегда». Витя деньги так и не вернул, но хотя бы перестал просить новые.
А я впервые за много лет чувствую, что дышу. Не тащу, не волоку, не надрываюсь — просто живу.
Генка иногда ворчит, что охранником тяжело, что зарплата маленькая, что он заслуживает большего. Я не спорю. Пусть ищет лучше, если хочет. Но пока он работает — мы семья.
А если снова ляжет на диван — я знаю, что делать.
Слова заканчиваются там, где начинаются последствия. Это я теперь точно знаю.
А вы смогли бы поставить ультиматум человеку, которого когда-то любили?