Мать стояла на крыльце с полным ведром клубники. Ведро дрожало в руке, красные ягоды подпрыгивали. Она смотрела на дорожку, ведущую от калитки к дому. По дорожке шли люди. Много людей.
— Дочь, ты зачем на дачу чужих людей привезла? — растерянно спросила она, когда я подошла ближе.
Я обернулась на свою шумную компанию. Человек восемь, не меньше. Подруги, их мужья, чей-то ребенок на плечах у отца.
— Мам, это не чужие. Это мои друзья. Мы на шашлыки.
Мать поставила ведро на крыльцо. Вытерла руки о фартук.
— У меня тут грядки прополоты, ягодник цветет, а они будут шашлыки жарить? Ты землю видела? Она сухая, искра — и всё сгорит.
— Мам, ну что за паника. Мы аккуратно.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом взяла ведро и ушла в дом, хлопнув дверью.
Я выросла на этой даче. Каждое лето с пяти лет. Полола, поливала, собирала жуков с картошки. Мать вкладывала в этот участок всю душу. Отец построил дом авторский подарок, посадил яблони, провел воду. А потом умер. И осталась у матери только дача.
Я уехала в город после школы. Поступила, вышла замуж, родила. На дачу выбиралась раз в год — на поминки отца, в мае. Мать приезжала сюда с апреля по октябрь. Жила одна, управлялась с огородом, гордилась урожаями.
В этом году у меня на работе случился аврал. Я выдохлась так, что к маю уже не могла смотреть на монитор. Решила взять отпуск в июне. И тут позвонила Светка, подруга еще с института:
— Дин, у нас шашлыки срываются. Место в парке не забронировали, все занято. Может, к тебе на дачу? Ты же говорила, у матери участок.
Я тогда не подумала. Сказала — конечно, приезжайте. Человек десять наберется? Ну и пусть. Мать обрадуется гостям, заодно повидаемся.
Мы приехали в субботу утром на двух машинах. Я открыла калитку своим ключом и повела всех в глубину участка, к мангалу, который сложил еще отец. Там была поляна, стол, скамейки. Идеальное место.
Мать в это время была в другом конце — поливала помидоры в теплице. Она вышла на шум, увидела толпу и застыла.
— Здрасьте, — сказала Светка и помахала рукой.
Мать кивнула и быстро ушла к дому. Я пошла за ней.
— Мам, ну чего ты?
Она стояла на кухне и перебирала клубнику в тазу. Руки двигались быстро, почти зло.
— Ты спросить не могла? Позвонить? Предупредить?
— Я думала, ты обрадуешься. Скучно же одной.
— Мне не скучно. Мне хорошо одной. У меня тут жизнь. А они вон уже по грядкам топчутся.
Я выглянула в окно. Ребята и правда пошли к мангалу короткой дорогой — через мамины посадки. Кто-то наступил на куст клубники.
— Я скажу, чтоб аккуратнее.
— Скажи. И скажи, чтоб к теплице не подходили. И в малинник не лезли. И в дом не заходили.
— Мам...
— Что мам? Это мой дом. Я тут живу.
Я вышла на крыльцо и крикнула, чтоб шли в обход, по дорожке. Светка махнула рукой — мол, поняли. Но по глазам видела: обиделась.
День пошел наперекосяк. Мясо жарилось долго, угли не хотели разгораться. Муж Светки, Коля, полез в сарай за розжигом, наткнулся на мамины инструменты, рассыпал грабли. Мать вышла, собрала молча и унесла в сарай, ничего не сказав.
Дети бегали по участку, орали. Один мальчик залез на яблоню и сломал ветку. Мать стояла у крыльца и смотрела на это. Лицо у нее было каменное.
К вечеру компания начала собираться. Кто-то оставил пустые бутылки под кустом смородины. Кто-то рассыпал угли возле мангала. Мать вышла с веником и совком и начала подметать, не глядя на гостей.
— Спасибо за гостеприимство, — сказала Светка на прощание, но мать только кивнула.
Мы остались вдвоем. Я помогла ей собрать посуду, вытереть стол на веранде. Мать молчала.
— Прости, — сказала я. — Правда, не подумала.
— Ты никогда не думаешь, — ответила она тихо. — У тебя своя жизнь, свои друзья. А у меня тут всё. Понимаешь? Всё, что осталось.
Я хотела обнять ее, но она отошла к раковине и включила воду.
Ночью я не спала. Лежала на раскладушке в маленькой комнате, слушала сверчков. Вспоминала, как мы сюда приезжали с отцом. Он жарил шашлыки, мать носила салаты, я бегала с соседскими детьми. А теперь ни отца, ни соседей — они все поумирали или продали участки. Одна мать.
Утром я встала рано. Мать уже была в огороде. Я вышла к ней.
— Давай помогу.
Она удивилась, но показала на грядку с огурцами:
— Пасынки обрежь. Вон те, нижние.
Я работала и думала. О том, как редко я здесь бываю. Как звоню раз в неделю, и то если вспомню. Как мать одна тянет этот огромный участок. Для чего? Для меня? Для внуков, которые приезжают раз в год?
— Мам, а может, продадим дачу? — спросила я.
Она замерла с тяпкой в руке.
— Тяжело тебе одной. Да и мне добираться далеко. Продадим, я тебе квартиру рядом с нами куплю. Будешь с внуками видеться.
Она долго молчала. Потом разогнулась, посмотрела на яблони, на дом, на теплицу.
— Это твоего отца дом, — сказала она. — Он здесь каждую досточку самодельный подарок. Я не могу продать.
— Тогда зачем тебе это одной? Ты же мучаешься.
— Я не мучаюсь. Я живу.
Больше мы не говорили в тот день. Я уехала вечером, поцеловала ее в щеку и пообещала приезжать чаще.
Прошло два месяца. Я звонила каждую неделю. Приехать не получалось — работа, школа, кружки. Мать говорила, что всё нормально, урожай хороший, варенья наварила.
В августе она позвонила сама. Голос был странный, будто издалека.
— Динь, приезжай. Разговор есть.
Я примчалась в субботу. Мать сидела на веранде, перед ней лежали какие-то бумаги.
— Соседка наша, теть Клава, померла, — сказала она. — Дом продают. Я хочу купить.
— Зачем? У тебя свой есть.
— Там участок граничит с нашим. Если купить, будет общая территория. Я хочу тебе дом построить. Отдельный. Чтоб ты со своими друзьями приезжала и не мешала мне, и я тебе не мешала.
Я смотрела на нее и не верила.
— Мам, у меня денег нет. Кредит еще не выплатила.
— А я не у тебя прошу. У меня есть. Отец страховку оставил, я не трогала. На дом хватит.
— Ты же хотела сохранить...
— Я хочу, чтоб ты сюда приезжала. Не раз в год, а чаще. Чтоб внуки бегали. А я буду в своем доме, со своими грядками. И никто никому не мешает.
Я обняла ее. Крепко, как в детстве.
— Ты это серьезно?
— А то. Уже и строителей нашла. Соседские мужики, не чужие. В сентябре начнут.
В октябре мы залили фундамент. В ноябре поставили сруб. Мать носилась по участку, командовала, спорила с рабочими. Она помолодела лет на десять.
— Смотри, тут веранда будет большая. Чтоб стол помещался человек на двенадцать. Будешь шашлыки жарить, никто слова не скажет.
Я приезжала каждые выходные. Помогала, чем могла. Внуков привозила — они таскали доски, мешали, но мать только смеялась.
— Пусть учатся. Это их земля. Их дом.
В мае мы достроили. Маленький домик, светлый, с большой верандой и мангалом под навесом. Я стояла на пороге и не верила, что это всё для меня.
— Ну что, — сказала мать. — Зови своих. Пусть приезжают.
Я обернулась:
— Точно? Не будешь ругаться?
— А чего ругаться? Это твое. Хоть каждый день зови. Только одно условие.
— Какое?
— Чтоб я тоже приходила. Когда захочу.
— Мам, это же твоя дача. Ты всегда можешь прийти.
Она улыбнулась. Редко она так улыбалась.
— Тогда зови. На майские. Шашлыки пожарим.
В субботу приехали все. Светка с Колей, еще человек шесть, дети. Мать встретила нас на крыльце своего дома, помахала рукой и ушла в теплицу.
Мы расположились на новой веранде. Достали мясо, разожгли мангал. Дети носились по участку, но теперь не по грядкам — по дорожкам, которые мать специально проложила от одного дома к другому.
Вечером мать вышла к нам. Села за стол, выпила с нами чай. Светка сказала:
— Какая у вас красота. Прямо курорт.
— Это не у нас, — ответила мать. — Это у дочери. А у меня — вон там.
Она кивнула на свой старый дом, где горел свет в окне.
— Но вообще да, красиво. Теперь обеим есть где жить.
Я смотрела на нее и думала — как я раньше не понимала. Ей не нужна была моя помощь. Ей нужно было, чтоб я была рядом. Но не в ее доме, а в своем. Чтоб мы были вместе, но отдельно.
Ночью, когда все уснули, я вышла на крыльцо. Мать сидела на скамейке у своего дома, смотрела на звезды. Я подошла, села рядом.
— Спасибо, мам.
— За что?
— За то, что придумала это.
Она помолчала, потом взяла меня за руку.
— Ты прости меня за тот раз. За то, что накричала.
— Ты не кричала. Ты права была.
— Я тебя люблю, дочь. И хочу, чтоб тебе здесь было хорошо. Чтоб ты приезжала. И чтоб мы не ссорились из-за ерунды.
Я обняла ее. Сидели долго, молча. Где-то в траве стрекотал сверчок. В новом доме горел свет на веранде — кто-то забыл выключить. Но я не пошла выключать. Пусть горит.