Я стоял в приёмном покое с куском арматуры в левой руке — зачем схватил, не помню — и не слышал ни единого звука. Врачиха шевелила губами, медсестра что-то кричала кому-то за спиной, а у меня в голове стояла вата. Плотная, глухая, как будто кто-то засунул мне в уши по рулону стекловаты «Изовер» и утрамбовал.
Шесть часов назад я был нормальным мужиком. Владельцем мастерской по металлоконструкциям, мужем, отцом, налогоплательщиком. А потом на участке рванул газовый баллон, и всё это кончилось. Ну, не всё. Мужиком я остался. А вот со слухом вышло иначе.
***
Мастерскую я открыл двенадцать лет назад, в две тысячи тринадцатом. Тогда это казалось безумием — ушёл с завода, взял в аренду ангар на промзоне за сорок тысяч в месяц, купил сварочный Kemppi за триста двадцать тысяч и начал варить лестницы, перила, ворота. Первые два года Лена, жена, каждый вечер напоминала, что я идиот и что на заводе платили стабильно.
- Серёжа, ну куда ты лезешь, у тебя же руки, а не голова, — говорила она тогда.
Вот это мне запомнилось. Руки, а не голова. Ладно. Этими руками я за двенадцать лет из одного сварочного аппарата и ангара на отшибе вырастил нормальный бизнес. Два пролёта, четыре станка, шестеро работяг на постоянке. Металлоконструкции, ковка, ограды — всё, что гнётся и варится. Оборот на момент аварии — около семисот тысяч в месяц чистыми, после налогов и зарплат. Не олигарх, но машину Камри сменил на Тойоту Прадо, квартиру трёхкомнатную на Мичурина купил без ипотеки, и Денису, сыну, на первый взнос за однушку полтора миллиона дал. Так, для справки. Чтобы потом цифры сложились.
Баллон рванул в пятницу, двадцать третьего. Мне повезло — стоял за перегородкой, ударная волна прошла вскользь. Колю, сварщика моего, контузило сильнее, но у него слух вернулся через неделю. А мне врачи в областной больнице сказали: двусторонняя нейросенсорная тугоухость четвёртой степени. Если по-русски — глухота. Может частично восстановиться. А может и нет.
Лена приехала в больницу на второй день. Я видел, как она разговаривает с врачом в коридоре, через стеклянную дверь. Лицо серьёзное, кивает. Потом зашла ко мне.
Она что-то говорила. Я видел, как двигаются губы, но не понимал ни слова. Написал ей в телефоне: «Я не слышу. Совсем. Пиши».
Она взяла мой телефон, набрала: «Всё будет хорошо. Денис передаёт привет. Отдыхай».
Отдыхай. Я лежал на больничной койке с загипсованной рукой — осколком посекло предплечье — и думал о мастерской. О заказах. О том, что Миха, мой бригадир, мужик надёжный, но без присмотра через неделю запьёт. О том, что через десять дней сдавать ограду на набережной, контракт на миллион двести, и если сорвём сроки — неустойка двести сорок тысяч.
Написал Михе: «Держи ребят. Ограда — приоритет. Я скоро выйду».
Миха ответил: «Братан, не парься. Сделаем. Ты лечись».
Вот Миха — нормальный. Без вопросов, без нюней. Сделаем — и точка.
***
Через две недели меня выписали. Слух не вернулся. Врач написала направление в сурдологический центр и назначила кучу лекарств на общую сумму двадцать восемь тысяч в месяц. Сказала — динамика может быть положительной, но гарантий нет. Слуховой аппарат подберём позже, когда стабилизируется.
Я приехал домой на такси. Лена открыла дверь, обняла. Квартира пахла чем-то жареным — это я ещё различал, нос-то работал. Прошёл на кухню, сел за стол.
Лена двигалась по кухне, что-то говорила. Я смотрел на её губы и не понимал. Показал на телефон — пиши.
Она написала: «Ужин почти готов. Денис вечером заедет».
Нормально. Всё нормально. Только тишина вокруг — абсолютная. Я не слышал, как шкворчит сковородка, как льётся вода, как тикают часы на стене. Тишина была не как в лесу, не как ночью — она была медицинская, стерильная, как будто мне вместо ушей вставили заглушки из монтажной пены.
Вечером приехал Денис. Двадцать семь лет, работает менеджером в компании, которая продаёт стройматериалы. Зарплата — тысяч восемьдесят, если верить его словам. Я в его слова давно верил через раз, но это отдельная история.
Денис сел напротив, смотрел на меня, как на аквариумную рыбу. Потом набрал в телефоне: «Пап, как ты? Может, тебе нужен помощник на время?»
Я написал: «Справлюсь. На мастерской Миха, я буду удалённо рулить. Слух, может, вернётся».
Денис кивнул. Улыбнулся. Потом повернулся к матери и что-то сказал. Лена ответила. Они разговаривали между собой, а я сидел и смотрел. Глухой отец за столом, как выключенный телевизор — вроде стоит, а толку нет.
В ту ночь я долго лежал без сна и думал. Не о жалости к себе — этого добра у меня отродясь не водилось. Думал о том, что мне нужно научиться понимать, что говорят люди вокруг. И не через телефон. Потому что люди пишут в телефон одно, а говорят вслух — совсем другое. Это я знал задолго до того, как оглох.
***
На следующее утро я скачал на планшет приложение для обучения чтению по губам. Называлось какое-то нелепое — «ЛипРидер», что ли. Неважно. Важно, что оно работало. Видеоролики с людьми, которые произносят слова, а ты угадываешь.
Первые дни — как тёмный лес. Я не различал «мама» и «папа». Губы двигались примерно одинаково, и я злился так, что чуть планшет об стену не разбил. Но я двенадцать лет назад бизнес с нуля поднял, когда все крутили пальцем у виска. Упёртость — единственное, что мне от отца досталось. Ну, ещё разводной ключ Kraftool, но это к делу не относится.
Через неделю я стал различать простые фразы. Через две — мог считывать процентов сорок из того, что говорили при мне. Лена и Денис не знали. Они привыкли, что я глухой, и общались со мной через текст на экране, а между собой разговаривали свободно. Как будто я — мебель. Шкаф-купе, который и раньше стоял в углу и не отсвечивал, а теперь ещё и не слышит.
Первое, что я считал с губ Лены по-настоящему, было обращено к подруге по телефону. Лена стояла на кухне, спиной ко мне, но потом повернулась к окну, и я увидел.
- Света, ну а что делать. Сидит целыми днями дома, в планшет тычет. Я как сиделка.
Мне показалось, что я ошибся. Может, неправильно прочитал. «Сиделка» — понятно, но может она сказала «соседка»? Нет. Губы складываются по-другому. Я проверил потом в приложении — «сиделка» и «соседка» различаются на втором слоге чётко.
Ладно. Можно понять. Устала. Непривычно. Бывает. Я не обиделся. Тогда — не обиделся.
***
На третью неделю Денис стал приезжать чаще. Раньше заглядывал раз в месяц, а тут — через день. Заботливый сын. Привозил фрукты, спрашивал, как самочувствие. Писал в телефоне ласковые слова. И каждый раз оставался с Леной на кухне после того, как я уходил в комнату.
Только я не всегда уходил. Иногда сидел в коридоре, где из-за угла виден кусок кухни. И стеклянная дверь между кухней и прихожей, которую Лена никогда не закрывала, давала обзор процентов на семьдесят.
Я сидел тихо. Глухой человек умеет быть тихим — ему не нужно контролировать звук своих шагов, потому что он их всё равно не слышит. Парадокс.
И вот в один вечер, через три недели после выписки, я увидел разговор, от которого внутри что-то щёлкнуло. Не треснуло, не сломалось — именно щёлкнуло. Как предохранитель на электрощитке.
Лена сидела за столом, Денис напротив.
- Мам, ну смотри сама. Он же не вернётся на производство в таком состоянии. Как он будет с рабочими общаться? Жестами? Они и раньше-то его не всегда слушали.
Это — Денис. Мой сын, которому я полтора миллиона на квартиру дал. Который ни дня в моей мастерской не проработал, потому что «руками работать — не мой путь, пап, я больше по менеджменту».
Лена ответила:
- Мастерскую надо переписать на тебя. Он не справится. А так хоть деньги будут в семье оставаться.
Я перечитал это три раза в голове. Потому что первый раз не поверил. Второй раз — хотел убедиться. Третий — уже просто запоминал формулировку. «Мастерскую надо переписать на тебя. Он не справится.»
Денис наклонился ближе к матери:
- А пенсия по инвалидности кому пойдёт? Ему или нам можно оформить?
Лена помахала рукой:
- Это мы потом разберёмся. Сначала нужно с бизнесом решить, пока он ещё в себя не пришёл. Потом может опекунство оформить, он же теперь, считай, недееспособный.
Недееспособный. Я сидел в коридоре, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как по позвоночнику проходит что-то холодное. Не обида. Не злость. Что-то техническое, чёткое. Как когда на чертеже находишь ошибку в расчёте нагрузки — не паника, а ясное понимание: здесь ломается.
Я тихо встал и ушёл в комнату. Лёг на диван. Закрыл глаза.
Двенадцать лет. Сварочный Kemppi. Четыре станка. Шестеро работяг. Ограда на набережной. Прадо. Квартира. Полтора миллиона Денису. И вот — «он теперь, считай, овощ».
Нет. Она сказала «недееспособный». Но я-то знал, что она имела в виду.
***
На следующий день я ничего не изменил в поведении. Сидел за столом, тыкал в планшет, кивал на записки в телефоне. Лена готовила, Денис забежал вечером. Всё как обычно.
Только теперь я смотрел. И читал.
Денис:
- Мам, я вчера разговаривал с Витьком, ну, с юристом, помнишь его? Он говорит, что если отец добровольно не перепишет, можно через суд. Ограниченная дееспособность, медицинская экспертиза, всё такое. Говорит, глухота — это серьёзный аргумент.
Лена:
- Тише ты. Он же рядом.
Денис повернулся ко мне, помахал рукой. Я поднял голову от планшета. Он показал большой палец — типа, всё нормально, пап? Я показал в ответ. Нормально, сынок. Всё нормально.
Лена:
- Он не слышит, чего ты дёргаешься. Хоть ори — бесполезно.
Денис расслабился:
- Короче, Витёк говорит, нужно три вещи. Справка от психиатра, заключение сурдолога и чтобы кто-то из близких подал заявление. Это ты должна.
- А если он узнает?
- Мам, он глухой. Он в телефон смотрит. Что он узнает? Когда всё оформим, поставим перед фактом. Мастерская будет на мне, ты — опекун, пенсию оформим. Всё чисто. Ему же лучше — сидеть дома и не дёргаться.
Лена кивнула. Потом добавила:
- Только с бригадиром этим, Михой, надо что-то решать. Он отцу преданный, как собака. Если узнает — поднимет бучу.
Денис:
- Миху уволим первым делом. Поставлю своего человека.
Вот тут я сжал кулаки. Не за себя — за Миху. Мужик десять лет со мной пахал. Три развода пережил, два запоя, и каждый раз возвращался и работал, как зверь. Когда у него мать умерла, я три месяца зарплату платил авансом и за похороны половину внёс. А этот менеджер по стройматериалам собирался его выкинуть, как отработанный электрод.
***
Я начал записывать. Не на бумагу — в отдельный телефон. Купил дешёвый «Редми» за восемь тысяч через доставку, чтобы Лена не знала. Вёл дневник: дата, время, кто что сказал. Понимал, что в суде чтение по губам — не доказательство. Но мне нужна была ясная картина для себя.
Картина складывалась быстро.
За следующие десять дней я считал:
Лена — подруге Свете по телефону: «Серёжа теперь как мебель. Только ест и спит. Зато тихо».
Лена — Денису: «Нужно торопиться. Он стал какой-то внимательный, всё время смотрит. Не дай бог, догадается».
Денис — Лене: «Я уже с Витьком документы начал готовить. Через месяц подадим. Только тебе нужно его к психиатру отвести. Скажи — для оформления инвалидности, он не поймёт разницу».
Денис — кому-то по телефону, стоя на балконе, когда думал, что я в ванной: «Да нет, батя уже, считай, всё. Глухой, как пень. Мастерскую я забираю, там движуха нормальная, семьсот чистыми в месяц. Да, повезло, короче».
Повезло. Сын сказал — повезло. Потому что отцу башку чуть не снесло газовым баллоном.
Я стоял за дверью ванной, и руки у меня не тряслись. Я удивился этому. Должны были трястись, по логике. По всем этим сериалам, книгам, фильмам — руки трясутся, глаза мокрые, душа рвётся. Ничего подобного. Руки были сухие и спокойные. Как перед сваркой ответственного шва — когда нельзя ошибиться ни на миллиметр.
***
На следующее утро, когда Лена ушла в магазин, я позвонил — то есть, написал — Санычу. Саныч — мой младший брат, пятью годами моложе. Живёт в Орле, держит автосервис, неплохой мужик, хоть и раздолбай по молодости был. Мы с ним не особо близко общались последние годы — так, на праздники созванивались — но кровь есть кровь.
Написал: «Саныч, нужна встреча. Приезжай. Дело серьёзное. По телефону — нельзя».
Он ответил через час: «Братан, случилось что? Я в курсе про аварию. Хотел приехать, Лена сказала — не надо, ты отдыхаешь».
Вот так. Лена сказала — не надо. Отсекла контакты. Грамотно. Профессионально, я бы сказал, если бы не было так мерзко.
Саныч приехал через два дня. Суббота, Лена дома. Она открыла дверь и изменилась в лице — не ожидала.
- Саша, привет, а ты чего приехал?
Саныч — мужик здоровый, широкий, руки как лопаты — зашёл в прихожую, обнял Лену для приличия, прошёл ко мне. Сел рядом. Достал телефон, набрал: «Братан, рассказывай. Что случилось?»
Я показал ему жестом — поехали. На улицу. Мне нужно было поговорить без стен с ушами. Точнее, без стен с глазами — своими же.
Мы сели в его машину — старая Мазда-шестёрка, — и я набрал ему длинное сообщение. Всё. От начала до конца. Про чтение по губам. Про разговоры Лены и Дениса. Про юриста Витька. Про опекунство. Про «овощ».
Саныч читал минут пять. Потом положил телефон на руль, посмотрел на меня и я увидел, как у него побелели скулы. Набрал: «Я убью этого щенка».
Я забрал телефон. Написал: «Нет. Я разберусь сам. Мне нужна твоя помощь с документами. Ты готов?»
Он кивнул. Один раз, коротко.
Мы просидели в машине два часа. Я изложил план. Саныч задавал вопросы, я отвечал. Он не спорил и не уточнял лишнего. Мужик.
***
В понедельник я поехал к юристу. Не к Витьку — к своему. Антон Палыч, шестьдесят два года, вёл мои дела с момента регистрации ИП. Знал каждую бумагу, каждый договор, каждую печать. Я объяснил ему ситуацию — на бумаге, от руки, потому что чтение по губам незнакомых людей давалось пока тяжело.
Антон Палыч прочитал, снял очки, протёр их, надел обратно. Написал: «Сергей Николаевич, ваша жена и сын не имеют никаких прав на ваш бизнес. ИП — это не совместная собственность. Но если они оформят ограниченную дееспособность через суд, появятся рычаги. Нужно действовать быстро».
Я написал: «Хочу переоформить мастерскую на брата. Всё — оборудование, аренду, контракты. Временно. Пока не разберусь с семьёй».
Антон Палыч долго думал. Потом написал: «Можно. Закрываем ваше ИП, открываем на брата, переводим все договоры. Это займёт две-три недели, если все бумаги в порядке. Стоимость — около ста двадцати тысяч за всё оформление».
Сто двадцать тысяч. За двенадцать лет работы, за каждый шов, за каждый чертёж, за каждый ранний подъём в пять утра — я платил сто двадцать тысяч, чтобы мой собственный бизнес не украл мой собственный сын. Нормально.
Я кивнул. Антон Палыч пожал мне руку. Крепко.
***
Следующие две недели я жил двойной жизнью. Дома — глухой овощ. Сидел в кресле, смотрел в планшет, кивал на записки жены. Ел, что давали. Спал на диване в гостиной — Лена ещё в первую неделю предложила раздельный сон, мол, ей тяжело засыпать рядом с человеком, который храпит и не слышит собственного храпа. Я тогда не стал спорить.
А днём, когда Лена уходила на работу — она работала бухгалтером в строительной фирме, сто десять тысяч в месяц, хотя когда я зарабатывал семьсот, она как-то забывала упоминать свою зарплату — я ездил по делам.
Антон Палыч работал быстро. ИП я закрыл, бизнес перевёл на Саныча — оформили как продажу за символическую сумму. Оборудование, арендный договор, действующие контракты — всё ушло Александру Николаевичу Ковалёву, город Орёл. Саныч специально приехал на подписание, сидел, серьёзный как прокурор.
Миху я предупредил отдельно. Написал ему подробное сообщение: что происходит, зачем переоформление, что ему бояться нечего. Миха ответил коротко: «Понял. Работаем». Потом добавил: «Серёга, ты держись. Если надо — я этому менеджеру рёбра пересчитаю». Я написал: «Не надо. Рёбра — это мелко. Я по-другому».
Параллельно я ходил к сурдологу. Не к тому, к которому хотела отвести Лена — она уже записала меня к какому-то «проверенному специалисту», и я почти не сомневался, что этот специалист был из обоймы Витька-юриста. Я пошёл к своему — по рекомендации Антона Палыча. Нормальный доктор, в областном центре. Сделал все обследования, выписал заключение: тугоухость четвёртой степени, трудоспособность ограничена, но дееспособность — полная. Подчеркнул красным: глухота не является основанием для ограничения дееспособности. Я попросил заверенную копию. Он дал две.
Потом я сделал ещё одну вещь. Заказал справку из Росреестра по квартире на Мичурина. Квартира оформлена на меня, куплена до брака — вернее, оплачена до брака, договор подписан за месяц до свадьбы. Это важно. При разводе она не делится. Антон Палыч проверил и подтвердил.
Я не собирался разводиться. Пока. Но справку положил в файл, а файл — в ячейку в банке, вместе с остальными документами. Ячейку оформил на своё имя. Восемьсот рублей в месяц — за спокойный сон, если бы я мог нормально спать.
***
Денис приезжал всё чаще. Иногда — каждый день. Притаскивал то апельсины, то витамины какие-то. Суетился. Каждый раз — обязательный разговор с матерью на кухне. Я уже читал их губы почти свободно — к четвёртой неделе мой уровень подскочил до семидесяти процентов. Мозг адаптировался. Или злость помогала — не знаю.
Денис: «Мам, мне Витёк скинул черновик заявления. Надо бы отца на приём к психиатру свести на этой неделе. Я договорился, в четверг в три часа».
Лена: «А если он не поедет?»
Денис: «Скажи, что это для оформления инвалидности. Что нужна справка для пенсии. Он поедет. Он же не дурак — пенсию-то хочется получать».
Лена засмеялась: «Он и правда не дурак, вот в чём проблема».
Это единственная умная вещь, которую моя жена сказала за всё это время.
В четверг Лена подошла ко мне с телефоном. Набрала: «Серёжа, нам нужно съездить к врачу, оформить инвалидность. Для пенсии. Поедем?»
Я посмотрел на неё. Внимательно. Она улыбалась — мягко, заботливо. Двадцать девять лет вместе. Я помнил, как она улыбалась на свадьбе. Примерно так же. Только тогда не врала.
Я набрал в телефоне: «Давай на следующей неделе. Сегодня голова болит».
Она кивнула. Пошла на кухню. Я видел через дверь, как она звонит кому-то и говорит:
- Не получилось. Перенесём.
***
К пятой неделе документы были готовы. Бизнес — на Саныче. Квартира — подтверждена как моя добрачная собственность. Заключение сурдолога — в файле. Дневник с записями разговоров — в файле. Всё — в банковской ячейке.
Миха руководил мастерской как свой собственной. Саныч не вмешивался — он-то в металлоконструкциях понимал как я в балете, но бумажную часть тянул исправно. Денежный поток шёл на счёт Саныча, он переводил мне мою долю — пятьсот пятьдесят тысяч в месяц после всех расходов. Перевод — с карты на карту, тихо, без лишнего шума. Деньги приходили на новый счёт, о котором Лена не знала.
Я ждал. Не потому, что мне нравилось играть в глухого шпиона. А потому, что хотел дать им шанс. Тупой, наивный шанс — вдруг передумают? Вдруг совесть проснётся? Вдруг Денис посмотрит на меня за ужином и вспомнит, как я учил его кататься на велосипеде во дворе, как чинил ему первый компьютер, как сидел с ним ночью, когда он в пятом классе аппендицит словил?
Не вспомнил. На пятой неделе Денис привёз какие-то бумаги и показал Лене.
- Вот, Витёк всё подготовил. Заявление в суд, ходатайство об экспертизе. Тебе нужно только подписать вот тут и тут.
Лена взяла ручку. Я видел через стеклянную дверь, как она подписывает. Два раза. Внизу страницы.
Подписала. Против мужа. Двадцать девять лет, и вот — подпись внизу страницы.
Я смотрел на это из коридора и почему-то подумал о сварке. Когда варишь тонкий металл, важно не пережечь. Чуть передержал — дырка. Нет возможности заварить обратно, только заплатка, и это уже не то. Вот у нас — пережгли. Дырка. Заплатки не будет.
***
Я назначил семейный ужин на воскресенье. Написал Лене: «Давай соберёмся все вместе. Денис пусть приедет. Хочу побыть с семьёй. Скучаю».
Лена расцвела. Наверное, подумала — клиент созрел. Написала: «Конечно, Серёжа. Я приготовлю что-нибудь вкусное. Дениса позову».
Денис приехал к шести. Бутылку вина привёз — «Фанагория», полусладкое. Я бы не подал такое вино даже Михе после запоя, но промолчал. Сели за стол. Лена накрыла красиво — скатерть белая, тарелки из сервиза, который доставали раз в год на Новый Год.
Я сидел во главе стола. Лена — справа, Денис — слева. Как всегда. Как двадцать лет подряд.
Они разговаривали, смеялись. Лена что-то писала мне в телефоне — бытовое, милое. «Ешь, пока горячее». «Хочешь ещё?» Денис улыбался, поднимал бокал. Семейная идиллия. Глухой отец и его заботливые родственники.
Я доел. Положил вилку. Достал из кармана сложенные листы бумаги. Три штуки. Положил на стол, развернул, разгладил ладонью.
Первый лист — распечатка с ЕГРИП. Индивидуальный предприниматель Ковалёв Сергей Николаевич — статус: прекращена деятельность. Индивидуальный предприниматель Ковалёв Александр Николаевич — статус: действующий. Вид деятельности: производство металлических конструкций и изделий.
Второй лист — заключение сурдолога. Дееспособность полная. Подчёркнуто красным.
Третий лист — копия заявления, которое Лена подписала. То самое, на ограничение моей дееспособности. Откуда у меня копия? Антон Палыч — человек с связями. Витёк-юрист, как выяснилось, был должен одному серьёзному адвокату, а тот приятельствовал с моим Антоном Палычем. Маленький город, большой круг.
Я положил листы перед ними. Ровно. Аккуратно.
Лена посмотрела на бумаги. Потом на меня. Губы у неё шевельнулись — что-то начала говорить, но я поднял руку.
И сказал вслух. Первый раз за пять недель.
- Я глухой, а не мёртвый.
Голос мой звучал странно — я это знал, потому что не слышал себя. Наверное, слишком громко. Или слишком тихо. Неважно. Слова были ясные.
Денис уронил вилку. Лена сидела, белая, как та скатерть. Потом Денис начал говорить — быстро, сбивчиво. Я видел его губы:
- Пап, ты не так понял, мы просто хотели помочь, это всё для твоего блага, мы же семья...
Я встал. Спокойно. Убрал бумаги со стола, сложил, положил в карман. Посмотрел на Дениса.
- Семья, — повторил я. Вслух. И сам не знал, как это прозвучало — как вопрос или как приговор.
Лена вскочила, схватила меня за руку. Я видел, как она говорит:
- Серёжа, подожди, давай поговорим, ты же знаешь, что я...
Я аккуратно убрал её руку. Не грубо. Просто убрал. Как убираешь инструмент на место — привычным движением.
Денис стоял посреди кухни с открытым ртом. На лице — не раскаяние. Страх. Не за отца — за деньги, за мастерскую, за те семьсот тысяч в месяц, которые только что растворились в воздухе.
Я прошёл в прихожую. Куртку надел. Ключи от Прадо лежали на полке — я их взял. Телефон — тот, старый, семейный — положил на тумбочку. Второй, рабочий, «Редми» за восемь тысяч, лежал во внутреннем кармане.
Лена выбежала в прихожую. Я повернулся к ней. Она говорила что-то — много, быстро, со слезами. Я прочитал обрывки: «...двадцать девять лет...», «...ты не можешь просто...», «...а как же я...».
А вот так. Как мебель, которой ты двигала, куда хотела. Как овощ, которого ты собиралась сдать под опеку. Как глухой пень, рядом с которым можно говорить что угодно.
Я ничего не ответил. Открыл дверь. Вышел.
***
Прадо завёлся с полоборота — надёжная машина, как и всё, что я в жизни выбирал сам. Я набрал Санычу сообщение: «Готово. Еду к тебе».
Он ответил одним словом: «Жду».
Я выехал со двора. В зеркале заднего вида стоял Денис — выскочил на балкон в одной рубашке. Что-то кричал. Я не слышал. И читать не стал.
На светофоре достал из бардачка пачку салфеток — руки были мокрые, сам не заметил когда вспотели. Вытер. Переключил на первую. Поехал.
Четыреста километров до Орла. Примерно пять часов, если без пробок. Саныч обещал койку в гостевой и мясо на гриле. Миха написал: «Мастерская стоит, заказы идут, ждём хозяина». Я ответил: «Хозяин — Саныч. Я — консультант. Временно».
На трассе было пусто. Тишина — снаружи и внутри. Только я к этой тишине уже привык.
На заднем сиденье лежала спортивная сумка с вещами — я собрал её утром, пока Лена была в душе. Три футболки, джинсы, зарядка, бритва Philips, документы. Всё, что нужно мужику, у которого есть руки и голова.
Руки. И голова. Именно так, Лена. Именно так.