— Антон, ты где? Нас уже одевают.
Я зажал телефон плечом и переключил передачу.
— Еду. Пробка на въезде. Минут двадцать — и буду.
— Антон. — Голос Нади стал тише. — Не торопись. Ладно?
Она знала меня слишком хорошо.
Октябрь выдался серым. Листья лежали мокрым слоем на обочине, и трасса в сторону города блестела после ночного дождя. Я выехал в семь утра — с запасом. Взял цветы у круглосуточного ларька у дома. Три белые хризантемы, завёрнутые в целлофан, лежали на пассажирском сиденье. Надя не любила пышных букетов. Говорила, что они похожи на похороны.
Сына мы назвали Митей. Митрий Антонович Воронов. Галина, мать моя, поджала губы, когда услышала — хотела Сашей, в честь своего отца. Но Надя выбрала Митю ещё на третьем месяце, и я поддержал. Галина поворчала три дня и смирилась.
До роддома оставалось километров тридцать, когда впереди что-то сверкнуло.
Сначала я решил — солнце в зеркале встречной машины. Но солнца не было. Потом увидел: у края дороги, наполовину в кювете, стоял белый «Рено». Капот смят об отбойник. Задняя дверь распахнута. На асфальте — мужчина. Лежал на спине, одна нога неестественно вывернута. Рядом крутилась молодая женщина, наклонялась к нему, выпрямлялась, снова наклонялась.
Я проехал метров пятьдесят.
Потом остановился.
Это решение заняло секунду. Может, меньше. Поставил аварийку, вышел из машины.
— Мужчина жив? — крикнул я, подходя.
— Дышит. Я звонила в скорую, они сказали — ждите. — Женщина была молодая, лет двадцати пяти, с размазанной тушью. Куртка порвана на плече. — Это мой муж. Мы ехали к родителям. Не знаю, что случилось, он вдруг повернул руль…
— Скорую вызвали — когда?
— Минут пятнадцать назад.
Я присел рядом с мужчиной. Он был в сознании, но смотрел в небо и молчал. Нога — сломана, это было видно. Двигать его нельзя.
— Вас как зовут? — спросил я.
— Дима, — сказал он тихо.
— Дима, лежи. Скорая едет. Как голова — болит?
— Болит.
Женщина — Оля, как она представилась — стояла рядом и дрожала. Не от холода. Я достал из машины флисовую куртку, которую возил в багажнике, накинул ей на плечи. Попросил сесть — чтобы ноги держали.
Машины ехали мимо. Одна притормозила, водитель опустил стекло.
— Всё нормально?
— Авария. Скорая едет.
— А-а. — Стекло поднялось.
Я стоял у обочины и думал о Наде. Митя сейчас, наверное, спит. Надя стоит у окна и смотрит на парковку. В роддоме она провела пять дней — долго, потому что были осложнения. Она не говорила мне подробностей, только: всё под контролем. Я узнал больше от врача, которому позвонил на следующее утро, представившись братом.
Телефон зазвонил.
Надя.
— Антон, мы уже в холле. Где ты?
— Задерживаюсь. Там авария на трассе. Я остановился.
Пауза.
— Они живы?
— Да. Один со сломанной ногой, жена рядом. Скорая едет.
Ещё одна пауза. Я слышал в трубке голоса медсестёр, чей-то смех, далёкий плач ребёнка.
— Хорошо, — сказала Надя. — Мы подождём.
Не «поторопись». Не «ну что ты там». Просто — подождём.
Я вернулся к Диме.
Скорая приехала ещё через двадцать минут. Итого — почти сорок минут с момента аварии. Фельдшер, немолодой мужчина с усталыми глазами, осмотрел Диму быстро и профессионально.
— Правильно сделали, что не двигали, — сказал он мне. — Позвоночник смотреть надо.
Олю усадили в машину скорой вместе с мужем. Перед тем как дверь закрылась, она обернулась ко мне.
— Спасибо. Вы…
— Всё хорошо. — Я поднял руку. — Езжайте.
До роддома я добрался в половину одиннадцатого. Опоздал на час двадцать.
Надя стояла у входа с Митей на руках. Рядом — Галина, в новом пальто, с сумкой, набитой едой. Мать всегда готовится к важным событиям через холодильник.
Я вышел из машины. Хризантемы взял с сиденья. Подошёл.
Надя посмотрела на меня. Не спросила: где был, почему так долго, мог бы предупредить. Она посмотрела — и всё.
— Вот, — сказал я и протянул ей цветы.
— Вот, — ответила она и протянула мне сына.
Митя спал. Красный, сморщенный, с крошечными пальцами, сжатыми в кулачки. Тяжелее, чем я ожидал. Живее.
Галина немедленно начала говорить что-то про холод и сквозняки. Я не слушал. Я держал сына и думал про Диму — жив ли, что с позвоночником, как Оля.
Через три недели мне пришло сообщение на номер, который я оставил фельдшеру. Незнакомый номер. «Это Оля. Дима дома. Спасибо вам». И больше ничего.
Я показал Наде. Она прочла, вернула телефон.
— Хорошо, — сказала она.
Больше мы к этому не возвращались.
Уже потом, спустя месяца полтора, Сергей — мой приятель, у которого дом в посёлке за городом — рассказал, что в тот же день, в той же стороне, нашли на обочине другого человека. Мужчину. Тот ехал в автобусе, стало плохо с сердцем. Водитель высадил его. Пассажиры уехали.
Не выжил.
Сергей рассказывал это за ужином, между делом, и я не сразу понял, что он говорит. Потом дошло.
Тот же день. Та же сторона трассы.
— Ты знал его? — спросил я.
— Нет. Местные говорили потом. — Сергей пожал плечами. — Жена только что родила.
Я ничего не сказал.
Надя в тот вечер кормила Митю в соседней комнате. Слышно было, как она тихо разговаривает с ним — не словами, просто звуками. Галина мыла посуду на кухне и что-то напевала.
Я сидел и думал: час двадцать. Именно столько я опоздал.
Дима выжил. Тот мужчина из автобуса — нет.
Я не знаю, можно ли здесь найти какую-то справедливость или логику. Наверное, нет. Просто в какой-то момент на трассе я повернул руль и остановился. А водитель того автобуса — нет.
Один выбор. Разные последствия.
Митя к тому времени заснул у Нади на руках. Она вышла из комнаты, осторожно, чтобы не разбудить, и встала рядом со мной.
— Ты о чём думаешь?
— Ни о чём, — сказал я.
Она посмотрела на меня — так же, как у роддома. Не переспросила.
Галина принесла чай. Поставила три кружки. Пробурчала, что Митю задует, если оставить форточку открытой. Я встал и закрыл форточку.
Сергей звонил на следующей неделе — звал в баню. Я сказал, что не в этот раз. Надя возилась с Митей в соседней комнате. Галина приходила через день — помогала, без нотаций, хотя нотации всегда наготове.
Жизнь шла так, как идёт жизнь. Без знаков и выводов.
Только иногда — когда еду по той же трассе — замечаю, где стоял. Трава там уже выросла обратно. Отбойник покрашен. Никакого следа.
Дима, наверное, тоже едет иногда мимо и тоже смотрит.
Или не смотрит. Люди так устроены — они выживают и едут дальше.
Митя пошёл в восемь месяцев. Рано — все удивлялись. Надя не удивлялась. Она говорила, что он с самого начала был нетерпеливый.
В роддоме, когда я опоздал на час двадцать, она не спросила ни слова.
Только: мы подождём.
Я думаю об этом чаще, чем о чём-либо другом.