Кататехне родилась не в охваченной религиозной лихорадкой Александрии и не в военном Стамбуле 1877 года. Всё было проще, прозаичней – и по-своему интересней.
Это было самое начало 1970-х. Мир выдохнул после одной угрозы ядерной войны и ещё не дожил до следующей. В небольшом европейском городке Сан-Кассиано, стоявшем где-то в предгорьях, воздух был всё так же прозрачен, а вечера длинны. Природе плевать на политику.
Когда-то здесь был курорт для богатых. Потом пришли войны, кризисы, время ускорило неумолимый бег, женщины укоротили юбки — и курорт умер. Исчез из путеводителей, атласов и карт. Остались пустующие виллы, дешёвые пансионы и люди, которым некуда ехать дальше.
К 1970-м Сан-Кассиано стал городом, где время течёт иначе. Здесь можно было жить дешёво. Здесь никто не задавал вопросов. Здесь паспорт спрашивали только в единственном полицейском участке, да и то чисто для проформы.
В Сан-Кассиано стекались те, кому некуда было идти. Город молча принимал всех.
Кафе называлось «Мёртвый апостол». Двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой, вывеска, нарисованная от руки еще в 1940-х, внутри — тяжелые деревянные столы, засаленные карты, запах дешёвого вина и кофе.
Название придумал хозяин, старый испанский анархист, ветеран гражданской войны, сподвижник Дуррути, бежавший в Сан-Кассиано от Франко. Он давно уже разучился держать в руках винтовку, но по-прежнему любил эпатировать публику.
Пабло – так его звали - ненавидел франкистов, ненавидел фашистов, ненавидел коммунистов, ненавидел капиталистов, ненавидел церковь, ненавидел государство, ненавидел порядок и любил только одно — чтобы в его заведении было шумно и чтобы люди спорили.
Пабло любил говорить, что назвал кафе в честь Иуды, который, по одной из апокрифических версий, не повесился, а дожил до старости и умер где-то в изгнании, так и не простив себя.
- Все мы немного Иуды, — говорил Пабло. — Все кого-то предали. Себя хотя бы.
Однажды вечером они оказались за одним столом. Случайно, а может, и нет. Да и что такое случай?
В кафе сидело ровно пять человек. Пабло уже подмёл полы, протёр все стаканы и теперь слушал радио, которое ловило только одну станцию — откуда-то из Франции передавали джаз.
Немца звали Клаус. Интеллектуал, доктор наук, защитивший в 1950-х в Гейдельберге блестящую диссертацию о гностических ересях, он приехал в Сан-Кассиано, разочаровавшись во всём: в науке, в философии, в себе. Приехал, потому что здесь дёшево, и никто не задаёт вопросов – в том числе и о том, что он делал в 1941-1944 гг., когда регулярно ездил в рейхскомиссариаты на Востоке.
Клаус перебивался случайными заработками - переводил, писал статьи для журналов, которые никто не читает. Высокий, худой, сутулый, вечно в одном и том же свитере, с пустыми, но цепкими глазами, он мог говорить часами о Валентине и Василиде — о том, как гностики учили, что мир создан не Богом, а злым демиургом, и что единственный выход — бежать из этой реальности, а мог молчать неделями. Мог пить стакан за стаканом, не пьянея, а мог провести день за одной чашкой кофе. Мог развратничать, как вырвавшийся из закрытой школы выпускник, а мог сидеть месяц в своей комнате за апокрифами, как отшельник.
Когда Клаус смотрел на Жан-Поля, в его пустых глазах иногда мелькало что-то похожее на узнавание. Они оба знали, что значит делать то, о чём нельзя рассказывать.
Клаус искал истину.
Жан-Полем звали француза. Ветеран войны в Алжире, подпольщик ОАС, не скрывавший своего участия в пытках, казнях и терактах, он осел в Сан-Кассиано, спасаясь от голлистов и прошлого. Горы вокруг напоминали ему Джебель-Амур. Но здесь не стреляли. Здесь можно было дышать
Коренастый, с армейским ёжиком и шрамом в духе Алексея Орлова (тоже убийцы) на левой щеке, он мало говорил, но уж если открывал рот, то его слушали. Так же, наверное, слушали Жан-Поля его солдаты.
В его комнате на стене висела фотография: молодые военные в пустыне, все улыбаются. Жан-Поль не мог объяснить, почему не может её выбросить. Соседи по пансионату говорили, что угрюмый лягушатник иногда кричит ночью на арабском и один раз в году обязательно носит армейский берет.
Появившись в первый раз в «Апостоле», он подрался с Пабло из-за политики. Француз и испанец долго мрачно молча мутузили друг друга на полу, а потом помирились и надрались вдвоём до поросячьего визга, сопровождая каждый стакан угрюмым: «Пошли они все на х***» .
Жан-Поль искал смерти. Не вульгарного суицида, а такой смерти, которая была бы кому-то нужна.
О русском по имени Алексей говорили всякое. Что его отец был белым генералом или сталинским наркомом. Что его мать была великой княгиней и назвала сына в честь убитого цесаревича или содержанкой. Что Алексей воевал в армии Власова. Что он участвовал в резистансе. Что всю оккупацию просидел на ферме под Парижем, как мышь под веником, избегая и немцев, и маки, и американцев. Что он был гениальным поэтом, уровня Льва Достоевского или Антона Пушкина, или агентом КГБ, прятавшимся в Сан-Кассиано от людей с Лубянки.
Сам Алексей о себе…молчал. Лишь иногда бросал короткое: «Мы потеряли Россию. Остальное — детали», - и промокал лысину платочком, поправлял галстук или одёргивал потёртый, но всё ещё элегантный пиджак из твида.
На стене в его комнате висела старая карта Российской империи. Красные линии показывали границы, которых больше нет. Иногда, когда он напивался особенно сильно, он бормотал одно имя — Александра, Alexandrine. Перед его глазами вставали разрывы английских бомб в 1943 и кровь на парижском асфальте.
Алексей искал мести - той силе, которая отняла у его семьи всё.
Австрийца звали Дитер. Он часто ругался с Клаусом – тот упорно называл австрийцев немцами, а Австрию – Остмарком. И всё же этот угрюмый громила с бычьим затылком и татуированными мускулами никогда не поднимал на тощего спагеттиобразного доктора руку. Потому что Клаус легко плавал там, где Дитер не справился и потонул.
Во время первой отсидки за грабёж юный Дитер прочёл Ницше и решил, что он — сверхчеловек. Следующий арест и жестокое избиение в участке показали, что это не так. Не справившийся с философией Дитер озлобился на весь мир.
Он раньше всех узнал о Сан-Кассиано, где в 1944-1945 прятался у любовницы от мобилизации в вермахт. В его комнате пахло потом и дешёвым вином. На стене висела старая фотография — Альпы, молодые жизнерадостные люди в форме. Дитер говорил, что это его брат, погибший на Восточном фронте. Никто не знал, правда ли это.
Дитер искал разрешения – быть тем, кем он был, без угрызений совести.
Бельгийка Жанна и Алексей были любовниками и очень походили друг на друга. О ней тоже ходили лишь слухи и сплетни. Бывшая монашка, соблазнившая священника. Проститутка. Манекенщица, ученица Коко Шанель. Гениальная актриса, детская подружка Одри Хёпберн. Жертва растлителя. Дочь не то высокопоставленного коллаборациониста, не то любовницы генерала СС. Беженка из Конго, чей муж воевал в жандармерии Катанги и сгинул в джунглях.
Жанна напоминала красивый, но сломанный цветок. Её голубые глаза были абсолютно прозрачны. Дорогое, не знавшее сносу, но старомодное пальто, в котором она ходила, когда было холодно, и хорошие тёмные чулки (брюк она не носила) напоминали, что их хозяйка знала лучшие времена.
Говорили, что сумасшедший русский бьёт её. Иногда по ночам соседи слышали, как Жанна плачет. Утром Алексей молчал, поправлял галстук и уходил в «Мёртвый апостол». Никто ничего не спрашивал.
На столике у её кровати стояла маленькая икона, Иисусово сердце. Женщина никогда не молилась перед ней, но и убрать не могла
Жанна искала Бога – или доказательства того, что Бога нет. Она говорила, что в Сан-Кассиано тихо, что здесь можно забыться. Но она не забывала — просто ждала.
***
В тот день Клаус был настроен общаться и к тому же получил денежный перевод за работу. Демонстративно швырнув тощую пачку кредиток на стол, он заявил с широким жестом правой:
- Подсаживайтесь, дамы и господа. Я угощаю.
- Что, Клаус, рука по старой памяти лезет кверху? – сострил Пабло из-за стойки.
Первыми подсели Алексей и Жанна. Следом плюхнулся Дитер. Жан-Поль бросил сакраментальное «два перно, Пабло», когда остальные уже тянули дармовую выпивку.
Клаус говорил о Демиурге — слепом Боге, создавшем несовершенный мир. Жан-Поль слушал и кивал — он видел достаточно несовершенства в Алжире. Алексей поддакивал — его семью этот мир переехал и не заметил. Дитер злился — ему нужен был враг, а Демиург подходил идеально. Жанна, пленённая историей падшей Софии Ахамот, молчала, положив голову на плечо Алексея, но в её прозрачных глазах впервые за долгое время появился свет — слабый, холодный, но свет. Пабло пыхтел трубкой, изредка поддевал немца, но к утру даже он притих — понял, что происходит что-то, чего он не видел за почти сорок лет в этом кафе
К утру они решили, что должны что-то сделать. На рассвете они разошлись — молча, как будто боясь спугнуть то, что родилось этой ночью. Пабло долго смотрел им вслед, потом выключил свет и закрыл дверь.
Сначала это был просто кружок. Они собирались, пили, спорили, читали Клауса. Тот пересказывал и объяснял им древние тексты: Валентина, Василида, Эриугены. Они находили в них отражение своей ненависти. Когда не хватало денег на посиделки у Пабло, пятёрка собиралась у костра в заброшенных виллах.
Потом начали писать свой текст. Сначала просто отрывочные заметки на клочках бумаги. Клаус диктовал, Жанна записывала своим аккуратным монашеским почерком. Жан-Поль ходил по кафе, как зверь в клетке, и перебивал: "Нет, не так. Надо жёстче. Вот так: "Мир — тюрьма, и единственная свобода — разрушить стены".
Так рождался манифест. Клаус давал идеи, Жан-Поль — армейскую жёсткость лаконичных формулировок, Алексей — пафос и лиризм, Дитер — грубую силу, Жанна — мистическую тоску.
Манифест рос. В нем уже было не только отрицание, но и призыв. Они назвали его «Манифест Кататехне» - Клаус нашёл это слово в каком-то древнем тексте. Оно понравилось всем - пугающе-красивое, греческое, непонятное.
Пабло смотрел на них из-за стойки и молчал. Он не раз видел, как люди сходят с ума, в его жизни было достаточно безумия. Но это безумие было - слишком спокойным.
Когда текст был готов, они долго молчали. Потом Дитер сказал: "Ну и херню мы написали!" И все пятеро засмеялись — нервно, облегчённо, как смеются люди, которые только что заглянули в бездну и поняли, что бездна тоже заглянула в них.
Манифест получился лучше, чем они ожидали. Он жил. Он дышал. Он убеждал.
***
Следом они поняли: им нужна история. Легенда, что придаст веса их словам.
Алексей вспомнил старые эмигрантские разговоры про людей, способных служить любой власти. О военспецах - царских офицерах, сменивших золотые погоны с царским вензелем на будёновки. Об интеллигентах, сегодня воспевавших Колчака, а завтра - Ленина. Об особой жутковатой человеческой породе: тех, кто мог утром пытать рабочих в белой контрразведке, а вечером подмахивать расстрельные списки в ЧК.
Клаус одобрительно кивнул:
- Знакомая история. Что этого клоуна лже-Вилли, что Хоннекера окружают люди, кричавшие «зиг хайль» чаще, чем «мамочка».
- Вооот, - продолжил Алексей, - придумаем целый такой род, корни которого уходят в седую древность…
- И сделаем их нашими предками, — ввернул Дитер.
Идея понравилась. Клаус набросал генеалогию. Алексей придумал красивые истории про Византию, арабов и Османскую империю. Жан-Поль добавил наполеоновской военной романтики, Жанна — мистики, Дитер — цинизма. Так родилась легенда о древнем роде Исидоров, несущем сквозь века истинное знание о природе мира.
Им самим эта легенда нравилась больше, чем правда. Правда была скучной: пятеро маргиналов в прокуренном кафе. А легенда — красивой.
Потом им понадобился пророк. Кто-то, кто стоял бы у истоков. Фигура, вокруг которой можно кристаллизовать миф.
- Анонимки пишут подлецы а читают дураки, - сказал Алексей. - Манифест надо подписать. Исидор?
Клаус отрицательно покачал головой и предложил:
- Давайте возьмём Каина: первого убийцу, первого бунтаря против Бога.
- Первого романтика, героя трагедии Байрона! - вскрикнула Жанна.
Жан-Поль добавил:
- И сделаем его аристократом. Маркизом. Чтобы было красиво и намекало на де Сада.
- Уважаю Каина: первый, у кого хватило яиц замочить ближнего своего, - рыкнул Дитер. - Я за.
Русский продекламировал на своём языке:
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою.
Окровавленной, но железною
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога! —
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
Он пересказал написанное на смеси французского и немецкого - лингва франка их кружка. Жанна зааплодировала. Клаус слушал, закрыв глаза. Когда Алексей замолчал, он сказал:
- Греки называли это катарсисом. Очищением через ужас
Алексей же придумал биографию: русский офицер, завербованный англичанами во время похода в Бухару, предавший империю и в 1877 году перешедший к туркам, написавший манифест в Стамбуле под псевдонимом «маркиз Каин». Идеально: и Россия, и Европа, и предательство, и Восток.
Дитер предложил добавить жестокости: чтобы он пытал пленных русских солдат и офицеров, насиловал болгарок в тылу османской армии, убивал детей. Чтобы было страшно.
Жанна сказала: «Он должен быть одиноким и непонятым. Как мы».
Так родился маркиз Каин.
Они подписали этим именем манифест, в который вложили всю свою ненависть, всю свою боль, всю свою пустоту. Клаус — философию, Жан-Поль — жестокость и жажду борьбы, Алексей — тоску по родине, которой нет, Дитер — злость, Жанна — отчаяние.
Пабло смотрел на них и впервые за много лет не знал, что сказать. Эти люди создавали бога. А боги, как известно, пьют много крови.
- Мы сварили кашу из топора, как тот русский солдат, - подытожил Алексей.
***
Через год у них уже была небольшая группа последователей. Молодые люди, такие же потерянные, как они сами. Им рассказывали легенду об Исидорах, давали читать манифест маркиза Каина. Те верили.
Никто из последователей не знал правды. Им говорили, что они — часть древней традиции, что за ними — тысячелетия, что они — воины света против тьмы Демиурга, разрушители зловещей пирамиды Исидоров.
Клаус, Жан-Поль, Алексей, Дитер и Жанна смотрели на это и чувствовали странное удовлетворение. Они, пятеро жалких отщепенцев создали новую реальность.
Как это часто бывает, создатели перессорились. Дитер хотел немедленных действий, Жан-Поль тоже. Клаус говорил, что надо думать. Алексей боялся, что всё выйдет из-под контроля. Жанна просто устала.
В 1975 году они разошлись. Каждый унес с собой свою версию истины.
Клаус уехал на Ближний Восток искать настоящих гностиков. Не нашёл. Умер в Дамаске от сердечного приступа, одинокий и забытый.
Жан-Поль вернулся во Францию и примкнул к каким-то очередным правым радикалам. Был убит в схватке с жандармерией.
Алексей остался в Сан-Кассиано, спился и умер в доме престарелых.
Дитер уехал в Германию, примкнул к РАФ, местным городским партизанам-левакам, и погиб при невыясненных обстоятельствах. Его убили то ли агенты спецслужб Бонна, то ли свои.
Жанна просто исчезла. Якобы уехала в Америку. Говорят, её видели в Нью-Йорке, в Сан-Франциско, в Голливуде, в пустыне Невада. Но это только слухи, а слухам, как известно, грош цена.
Они не знали, что созданное ими переживет их. Что через сто лет люди будут убивать и умирать за имя, которое они придумали в прокуренном кафе
***
Идеи пятёрки из Сан-Кассиано оказались живучи, как кошка. Немногочисленные последователи сделали их создателей частью легенды.
Клауса объявили «последним из Исидоров». Жан-Поля — «воином маркиза Каина». Дитера — «мучеником, павшим от рук врагов». Алексея — «хранителем русской традиции». Жанну — «тайной пророчицей». Адепты Кататехне участвовали в бархатных революциях Восточной Европы, дрались с «секуритате» в Бухаресте, воевали в Молдавии, на Балканах и в горах Кавказа, на улицах Вильнюса, Риги и Москвы. Десятки стихийно сложившихся группочек, сотни одиночек, никому не подчинявшихся, ничего не знавших друг о друге. У каждого - своя история, свои герои, свои враги.
Сан-Кассиано жил своей жизнью. Сюда снова потянулись туристы: посмотреть на старые виллы, подышать горным воздухом.
Пабло умер. У кафе «Мёртвый апостол» появился новый хозяин. Он не знал истории. Или знал, но предпочитал молчать.
На кладбище сохранилась могила Алексея, заброшенная, заросшая травой, не посещаемая никем.
В городской библиотеке пылились книги, которые читал Клаус. Никто их не открывал после него.
Иногда приезжали странные люди. Спрашивали про пятерых из старого кафе. Старожилы пожимали плечами: «Были какие-то. Давно. Ничего особенного. По сути, одинокие бомжи или хиппи».
А город молчал. Сан-Кассиано умеет хранить тайны.
***
Иблисия — это не просто географическое пространство. Это онтологическая свалка, где оседают все, кому не нашлось места больше нигде.
Промчались десятилетия. Отгремели кровавые и затяжные франкские войны. На Западе встал закутанный в паранджу «евроислама» Эль-Андалус, на Востоке - колосс Третьего Рима. За океаном жил своей жизнью Мир кокона.
В Иблисии же, зажатой между Зелёным лимесом и Стеной Логоса, казалось, остановилось время. Бог Марс упорно не желает покидать эти земли.
Люди, которые попадают сюда, уже всё потеряли. Они не верят в Бога, в нацию, в идею, в будущее, в человечество. Они верят только в то, что могут держать в руках. И в смерть.
Здесь никто не помнит, откуда пришел. Здесь нет истории. Нет государства, нет власти, нет связи.
Именно здесь дали пышные всходы зародившиеся в тихом Сан-Кассиано идеи Кататехне, хотя имена Клауса, Алексея, Дитера, Жан-Поля и Жанны затерялись во мраке времени.
Кто же подхватил их знамя?
Те, кто воевал за халифат и проиграл. Им некуда идти. Аллах не спас их. Им нужна новая вера. Манифест маркиза Каина и легенда об Исидорах дают им врага (Демиурга), цель (разрушение) и оправдание (они — воины света).
Те, кто мечтал о расовом рае и проиграл. Им нужна новая расовая теория. Гностицизм дает им элитарность: «избранные», «обладающие знанием», «пневматики» против «соматиков» — тех, кто живет только плотью. Маркиз Каин манит их как идеал: истый аристократ, офицер, сверхчеловек, смелый, коварный и жестокий. Легенда об Исидорах описывает древний род, несущий истину и суровый порядок.
Те, кто мечтал о мировой революции и проиграл. Им нужна новая революция. Кататехне говорит: революция должна быть тотальной. Не против класса, а против самого бытия, не за новый мир, а за уничтожение мира. Это привлекает тех, кто разочаровался во всех земных идеях.
Те, кто просто любит бить, убивать и насиловать. Кататехне говорит: вперёд, смелее, и чем больше, тем лучше!
Те, кто читал Ницше, Хайдеггера, Батая, Жижека, Делёза, Лимонова и понял их неправильно. Им нужны крайности. Они находят в манифесте маркиза Каина то, что искали: абсолютное отрицание, доведённое до логического конца. Они становятся идеологами новых ячеек, пишут комментарии, создают новые версии легенды, включая неё конец «холодной войны» и франкские войны.
Тексты Сан-Кассиано воскресают. Их привозят из Эль-Андалуса, из Америки, находят в развалинах, получают от случайных попутчиков. Тексты переписываются от руки, перепечатываются на старых машинках, переводятся на арабский, на урду, на чеченский, на украинский, на суахили, на языки, которых никто не знает. Люди Иблисии читают их и чувствуют: «Это про нас».
Вокруг читателя собираются другие - сначала двое, потом пятеро, потом десять. Они обсуждают, спорят, перечитывают. Так рождается ячейка.
Джихадисты добавляют цитаты из Корана, перетолкованные по-новому.
Нацисты встраивают гнозис в свою расовую теорию.
Леваки находят в манифесте подтверждение своим идеям о тотальной революции.
Отморозки просто берут готовое оправдание зверству.
Со временем появляются легенды: о том, что в Иблисии есть настоящие Исидоры, о том, что сам маркиз Каин - «отец Иблисии» - был здесь. О том, что здесь скрыт его подлинный манифест. Люди ищут. Не находят, но продолжают верить.
Так спонтанно появился символ: глаз на расколотой чёрной пирамиде Исидоров. И очередной неизвестный аноним дал толкование: «Те, кто смотрят, должны знать: на них тоже смотрят». Символ вирусится, он проступает на стенах, на телах боевиков и их жертв, на интернет-сайтах и в соцсетях.
Ячейки начинают действовать за пределами обеих стен: теракты, убийства, ритуалы. Каждая ячейка работает сама по себе, но все они чувствуют себя частью одного движения. Никто ничего не координирует. Никто ничем не управляет. Идея работает сама. Это Кататехне.
Цифровые адепты, сидящие в бункерах Иблисии, в кофейнях и духанах Эль-Андадуса, в тавернах третьего Рима и барах Мира кокона, моментально перебрасывают манифест через стены. Для одних цифровая свобода — продолжение той же борьбы против Демиурга. Мир — тюрьма, интернет — подкоп из камеры, эйдософии — стены. Их задача — проломить кирпич.
Другие работают за деньги - ячейки Кататехне хорошо платят.
Третьи мстят системе.
Четвёртые просто ищут головоломки, чтобы спастись от скуки.
Хакеры - «цифровые пневматики», обеспечивающие Кататехне виртуальную жизнь, сами живут в цифре. Они — призраки в мировой паутине, которых их же ячейки никогда не видят вживую. Они могут общаться годами, не ведая имён друг друга, только никнеймы. Они могут умереть — и никто не узнает.
Идеальные гностики для цифрового века. Создатели реальности, которые сами не имеют тел.
Материалисты не правы: идеи обладают самостоятельным бытием. Умирают люди, в чьих нейронах хранятся тексты и гимны, а идея остаётся жить. Сгорают в пламени книги, а идея остаётся жить. Разрушаются плёнки и диски, а идея остаётся жить. Стираются файлы, а идея остаётся жить.
Каша из топора — она ведь не требует, чтобы в неё верили. Её просто едят.
Март 2026 г.
В произведении использовано стихотворение Н.С. Гумилёва.