— Слушай, ну вот скажи мне честно: у неё хоть одна настоящая подруга есть? Ни одной. Все за ней хвостиком ходят, потому что выгодно. Потому что папа директор фабрики и можно в хорошую компанию попасть. А сама она — пустышка.
Соня шла рядом, смотрела под ноги и считала плитки тротуара. Восемь, девять, десять. Рита говорила уже минут двадцать, и всё — про Алину. Всё утро, каждое утро, последние полгода.
— Ты слышишь меня вообще?
— Слышу, — сказала Соня. — Восемьдесят четыре плитки от автобусной остановки до угла с булочной.
— Ты о чём?
— Я считаю плитки. Чтобы не сойти с ума.
Рита обиделась и замолчала. Ровно до школьных ворот. Потом снова начала.
Они учились в одном классе с пятого — Рита и Соня. Рита была отличницей из тех, кого учителя хвалят на родительских собраниях, а одноклассники не особо замечают. Соня читала запоем, спорила с учительницей литературы до хрипоты и получала четвёрки там, где Рита зубрёжкой вытягивала пятёрки. Это между ними иногда скрипело, но в целом дружба держалась крепко — на совместных маршрутах в школу, на одинаковых библиотечных формулярах и на том, что больше особо не с кем было.
Алина появилась в их жизни не сразу. Точнее — она была всегда, с первого класса, но до девятого существовала где-то параллельно, в другом измерении. Класс был большой, тридцать два человека, и у каждого своя орбита.
Алина держалась в центре. Не потому что была злой или капризной — просто так получилось. Отец — директор трикотажной фабрики, мать — преподаватель в музыкальной школе, сама девочка росла уверенной в том, что мир устроен разумно и доброжелательно. Она улыбалась легко, дружила без расчёта и, кажется, искренне не понимала, за что её можно не любить.
Рита понимала — за всё.
За то, что учителя смотрели на Алину с теплом, а не с уважением (уважение — это к Рите, но тепло всё равно приятнее). За то, что Костя из параллельного класса два раза подряд оказывался рядом с Алиной на школьных вечерах. За то, что даже двоечники говорили про неё «нормальная девчонка» — без всяких условий.
Соня про всё это не думала. У неё было своё: новый роман Стругацких, найденный на антресолях у бабушки, и непрочитанный Булгаков, который уже три недели лежал на тумбочке и укорял. Что там происходит между Ритой и Алиной — не её история.
Всё изменилось в середине сентября, когда Соня осталась после уроков в пустом классе переписывать контрольную по алгебре. Учительница вышла за журналом. В коридоре зашуршали — две девочки из параллельного класса, не замечая Сони за приоткрытой дверью, говорили тихо и быстро.
— Алина вчера сказала, что Соня Берестова — единственная в классе, с кем интересно разговаривать. Представляешь? При всех сказала, у Светки на дне рождения.
— Ничего себе.
— Ну да. Они вроде и не дружат особо, а она так сказала.
Соня сидела и смотрела в исписанный лист. Потом дописала контрольную. Собрала портфель. Вышла в коридор.
Ничего особенного, в общем-то.
Но что-то сдвинулось.
Через неделю они столкнулись у школьной библиотеки. Алина сдавала «Мастера и Маргариту» — ту самую книгу, которая лежала у Сони на тумбочке.
— Ты читала? — спросила Соня.
— Два раза, — сказала Алина. — Первый раз ничего не поняла. Второй раз поняла, что первый раз тоже всё поняла, просто не знала об этом.
Соня помолчала.
— Интересно сформулировала.
— Садись, расскажу про Воланда. Там такое…
Они просидели в библиотеке до закрытия. Библиотекарша Зоя Семёновна выгнала их в пять минут шестого, добродушно ворча, что умные девочки должны идти домой и есть суп.
Рита узнала на следующий день.
— Ты с ней вчера была? — спросила она прямо с порога, ещё в куртке.
— В библиотеке сидели, про Булгакова говорили.
— Понятно. — Рита расстегнула куртку, повесила на крючок. — Интересно, конечно.
Больше она ничего не сказала. Но утренние монологи про Алину стали длиннее минут на десять.
Соня не торопилась никуда записываться. Алина была интересным человеком — это просто факт, как четыре стороны света. Они начали иногда ходить после школы в небольшое кафе на параллельной улице, где делали нормальный кофе с молоком и где никто из одноклассников обычно не появлялся. Говорили про книги, про музыку, про то, как устроены люди. Алина думала вслух, не боялась казаться неправой и легко меняла мнение, если аргумент был весомым. Это Соня ценила.
В классе ничего не изменилось внешне. Соня по-прежнему сидела с Ритой. По-прежнему ходила с ней до школы. Выслушивала монологи, считала плитки.
Но Рита чувствовала. Рита всегда чувствовала такие вещи — обострённо, болезненно, как чувствует перемену давления человек с мигренью.
— Ты теперь с ней дружишь.
— Мы разговариваем иногда.
— Это одно и то же.
— Не одно и то же, Рит.
— Одно. — Рита смотрела в окно. — Ты просто не хочешь мне говорить.
Соня не стала спорить. Отчасти потому что Рита была права — они с Алиной действительно сдружились, и это было что-то настоящее, а не «иногда разговариваем». Отчасти потому что объяснять это Рите было всё равно что объяснять цвет человеку, который решил не видеть.
Октябрь прошёл в этом странном равновесии. В ноябре что-то надломилось.
На классном часе учительница попросила всех написать небольшое сочинение — «Человек, которым я восхищаюсь». Зачитывали вслух, без имён авторов. Когда дошла очередь до одного листка, в классе стало тихо: там было написано про человека, который «умеет слушать по-настоящему, не чтобы ответить, а чтобы понять». Про того, кто «не боится быть неправым вслух». Про того, с кем «можно молчать и не чувствовать себя обязанной что-то говорить».
Класс переглянулся. Учительница улыбнулась.
— Красиво написано. Кто автор?
Алина подняла руку.
— Это про Соню Берестову.
Рита сидела рядом с Соней. Соня почувствовала, как та чуть сдвинулась — на сантиметр, не больше. Как будто отодвинулась.
После уроков Рита ждала у выхода, как всегда.
— Пойдём? — сказала она.
— Пойдём.
Они шли молча. Рита не считала плитки и не говорила про Алину. Молчала так, что это молчание занимало всё пространство между ними.
У булочной Рита остановилась.
— Слушай. Ты мне лучшая подруга или нет?
Соня посмотрела на неё.
— Рит, ты мне тоже очень важна. Правда. Но я не могу не дружить с Алиной из-за того, что тебе это неприятно. Это нечестно — ни по отношению к тебе, ни по отношению к ней, ни по отношению ко мне.
— Значит, нет.
— Что — нет?
— Значит, я не лучшая.
Рита зашла в булочную одна. Соня постояла у двери, потом пошла домой.
Они не разговаривали четыре дня. Потом Рита подошла сама — попросила конспект по химии, Соня дала, и что-то немного оттаяло. Не всё. Не так, как было. Но достаточно, чтобы снова ходить в школу одной дорогой.
Выпускной был в июне, в большом зале городского дома культуры. Рита пришла в бордовом платье и выглядела хорошо — строго и с достоинством. Алина — в синем, и волосы убрала наверх, и смеялась так, что оборачивались незнакомые люди из параллельных классов.
Соня стояла у окна с бокалом лимонада и смотрела на них обеих.
Рита танцевала с Костей — тем самым, из параллельного. Неловко, но старательно, и лицо у неё было такое сосредоточенное и одновременно счастливое, что Соня невольно улыбнулась.
Алина подошла, встала рядом.
— Смотри, — сказала тихо. — Вот у кого надо учиться.
— Чему?
— Хотеть что-то так сильно, что оно в конце концов само к тебе приходит.
Соня подумала.
— Или это просто совпадение.
— Или совпадение, — согласилась Алина. — Но красивое.
Они постояли у окна. За стеклом был тихий июньский вечер, тополиный пух плыл в фонарном свете, и где-то далеко за городом садилось солнце.
Рита оглянулась на них через плечо — на секунду, не больше. Что-то мелькнуло в её лице. Не злость уже. Что-то другое, труднее называемое.
Может, примирение. Может, просто усталость от долгой борьбы с тем, что всё равно случилось.
Соня чуть подняла бокал в её сторону. Рита отвернулась и снова закружилась в танце.
Всё. Школа кончилась.
Ваша Наташа.