— Ты слышишь меня вообще?
— Слышу, слышу. Езжай, отдохни. Я приеду в воскресенье вечером.
Андрей сказал это, не поднимая глаз от телефона. Я стояла в прихожей с сумкой в руках, и от его интонации что-то слегка сжалось внутри — не тревога, нет. Просто привычное ощущение, что мои слова прошли сквозь него, как вода сквозь решето, и упали куда-то под диван.
— Андрей. Я прошу тебя никому не говорить, что я там буду одна. Слышишь?
— Да слышу я, Ир, слышу.
Я уехала в пятницу вечером. Впервые за лето — одна. Это был мой личный план, почти медицинский: два дня без совещаний, без сводных таблиц, без чужих голосов. Я даже список написала заранее — что буду делать. Прополоть грядки с морковью. Покрасить старый стул под яблоней. Лечь в девять вечера с книгой и ни перед кем за это не отчитываться.
Дача у нас небольшая — шесть соток в Тверской области, двухкомнатный домик, который мы с Андреем купили три года назад в складчину с его небольшой премией и моими накоплениями. Он туда ездит редко — говорит, скучно. Я езжу при каждой возможности. Там у меня другой характер: тихий, не торопливый, совсем не тот, что в офисе.
Суббота вышла именно такой, какой я её задумала. С утра я пропалывала грядки в старых джинсах и слушала, как за забором Николай Степанович разговаривает со своей яблоней — он всегда с ней здоровается, я давно привыкла. Потом пила кофе на крыльце, и внутренний мир мой был совершенно спокоен — редкое, почти физическое ощущение, когда понимаешь: вот оно, твоё. Твоё время, твой воздух, твои мысли.
В половине второго я красила стул.
Именно в этот момент за калиткой хлопнула дверца машины.
Я не сразу поняла, что происходит. Просто подняла голову — и увидела Галину Петровну. Она шла по тропинке к дому в своей фирменной манере: прямая спина, сумка на локте, взгляд хозяйки, которая возвращается после краткого отсутствия.
— Ирочка! А мы тебя ищем! Андрюша сказал, ты тут одна скучаешь.
За ней шла Людмила — сестра Андрея — и двое её сыновей, Тимур и Стёпа. Тимуру двенадцать, Стёпе девять. Оба уже неслись по участку.
— Мальчики, осторожно с грядками! — крикнула я и не узнала собственный голос: слишком ровный, слишком быстрый.
— Да они аккуратно! — отмахнулась Людмила. — Галь, смотри — у неё тут и правда мило стало. Помнишь, как раньше было запущено?
Я поставила кисть на банку с краской.
Андрей сказал маме. Он сказал ей, что я одна. После того, как я попросила его этого не делать. Внутри я уже понимала всё — и про этот визит, и про его логику, и про то, что скажет он сам вечером: "Ну мама же, что такого, она беспокоилась".
Галина Петровна вошла в дом с видом человека, у которого есть своё мнение насчёт расстановки мебели. Через пятнадцать минут на плите уже что-то кипело — она обнаружила мои продукты и принялась "помогать". Мой тихий обед из остатков вчерашнего ужина превратился во что-то шумное, многолюдное и пахнущее чужой едой.
— Я нашла у тебя гречку, — сообщила Галина Петровна, заходя на кухню с деловым видом. — Сварю детям, они с дороги.
— Галина Петровна, я планировала эту гречку...
— Ирочка, они дети. Им нужно поесть.
Это была её излюбленная конструкция: безупречно логичная фраза, против которой нет аргументов. Потому что дети действительно дети. И гречка действительно гречка. Просто это была моя гречка, мои два дня, моё переживание тишины, которую я собирала месяцами.
Стёпа опрокинул банку с краской. Не специально — просто пробегал мимо стула и задел. Краска была белая, стул — тёмно-синий, тропинка к грядкам теперь тоже частично синяя.
— Степан! — закричала Людмила из окна. Потом повернулась ко мне: — Ир, ну не переживай, смоется.
Я кивнула. Смоется. Всё смоется.
Николай Степанович перегнулся через забор и сочувственно покачал головой. Мы с ним молча посмотрели друг на друга.
— Гости? — спросил он.
— Родственники, — ответила я.
Он понимающе кивнул и вернулся к своей яблоне.
За обедом Галина Петровна рассказывала, как правильно хранить варенье. Потом — как надо белить яблони. Потом плавно перешла к теме, что грядки у меня "немного хаотично", и что морковь лучше садить в другом месте. Я сидела напротив и наблюдала за собой как будто со стороны: вот женщина тридцати восьми лет, бухгалтер, человек с неплохим пониманием собственной личности — и она кивает. Просто кивает. Уже третий год подряд.
Андрей приехал в воскресенье вечером, как обещал. Зашёл во двор, обвёл всё взглядом, потом взглянул на меня.
— Ну как, отдохнула?
— Отлично, — сказала я.
Он, кажется, даже не заметил иронии. Или заметил и решил не трогать.
Galина Петровна к тому времени уже перемыла всю посуду, переставила банки на полках в том порядке, который считала правильным, и оставила на столе список того, что, по её мнению, нам стоило купить к следующему приезду. Список был написан аккуратным педагогическим почерком на листе из блокнота.
Я взяла листок. Прочитала. Положила обратно.
Мы с Андреем стелили постель молча. Уже когда он выключил свет, я сказала в темноту:
— Ты помнишь, я просила тебя не говорить маме?
Пауза.
— Ну она же беспокоилась, Ир. Ты одна, мало ли.
— Мало ли что?
Он не ответил. Через минуту уже дышал ровно.
Я лежала и смотрела в потолок. За окном стрекотали кузнечики — точно так же, как в пятницу вечером, когда я приехала сюда одна и первые полчаса просто сидела на крыльце и ни о чём не думала. Тогда казалось, что это моё место. Что я это заслужила.
Утром, пока Андрей пил кофе, я нашла в шкафу ключ от домика — запасной, тот самый, который мы когда-то сделали "на всякий случай" и отдали Галине Петровне. Я повертела его в руках.
Потом положила к себе в карман.
Андрей проводил меня взглядом, но ничего не спросил. Наверное, решил, что я убираю лишние ключи. Или не обратил внимания.
Мы ехали домой по шоссе, и я смотрела на мелькающие за окном поля. Хороший мотив, чтобы начать честный разговор, думала я. Правильный момент. Только я уже достаточно хорошо знала, чем закончится этот разговор: он скажет "ну мама же", я скажу "я понимаю, но", он скажет "ты преувеличиваешь", и мы оба сделаем вид, что поговорили.
Ключ лежал в кармане. Я держала его пальцами.
Это была маленькая победа. Такая маленькая, что Андрей её даже не заметил. Да и я сама не была уверена, победа ли это — или просто очередной способ промолчать, не решив ничего.
Николай Степанович, наверное, в это время здоровался с яблоней.