— Ты опять вчера ушла раньше времени, — сказала я Варе, не поднимая глаз от грядки. — Антон обиделся.
— Антон не обижается, — спокойно ответила она. — Он просто делает вид.
Варя стояла у забора, перебирала в ладони семена ноготков — тётя попросила досеять вдоль дорожки. Тонкие пальцы, светлые волосы, которые она привычно накручивала на указательный палец. Мы дружили с третьего класса. Мне казалось, я знаю её насквозь.
Это был июнь 1997 года, нам обеим по шестнадцать, и лето тогда стояло такое, что даже вечерами воздух был тяжёлый, пахнущий нагретой глиной и скошенной травой. Наша деревня лежала на склоне над рекой, и за огородами начинался старый сиреневый сад, посаженный ещё при каком-то пане до революции. Сирень к тому времени уже отцветала, но запах держался, особенно по утрам.
Максим вернулся из армии в апреле. Старший брат Димки — нашего приятеля, с которым мы гуляли вечерами втроём или вчетвером. Максиму было двадцать два. Широкие плечи, молчаливый, читал книжки и шабашил с отцом на стройках. Когда он первый раз прошёл мимо нас у магазина, слегка кивнул — просто вежливо, как взрослый кивает детям, — я была уверена, что это мне. Оглянулась на Варю с таким видом, словно только что выиграла приз.
Варя смотрела ему вслед. Молчала.
Я тогда не поняла этого молчания.
В нашей компании Димка давно и безнадёжно был влюблён в меня, и я это знала и пользовалась — не из жестокости, просто так было удобно. Он таскал мне яблоневые ветки, помогал с огородом, рассказывал всякие деревенские истории — про соседку бабу Нюру, которая якобы навела порчу на их корову, про старые панские развалины за садом, про каменный мостик среди огородов, под которым давно высох ручей. Я слушала вполуха и думала о Максиме.
Варя на наших вечерних прогулках стала уходить раньше. Сначала раз, потом другой.
— Папа велел, — говорила она. — Экзамены.
Я пожимала плечами. Варя всегда была тихой, домашней, правильной. Я звала её монашкой — беззлобно, но с лёгким превосходством. Мне казалось, что такие, как она, не влюбляются раньше времени. Не умеют.
Правду я узнала случайно — и не от Димки.
Была суббота, середина июня. Я пришла к Варе — просто так, без предупреждения, как всегда делала. Её мать открыла дверь и сказала, что Вари нет, ушла куда-то после обеда. Я постояла у калитки, посмотрела на сиреневый сад внизу. Что-то дёрнуло меня пойти туда.
Сад был пустой в этот час, только пчёлы и духота. Я спустилась по тропке к старой беседке — полукруглым кирпичным стенам, на которые кто-то когда-то настелил доски. Оттуда открывался вид на реку, на Боровское за ней, на дальние холмы. Я любила это место.
Они сидели на досках рядом. Варя и Максим. Не обнимались — просто сидели близко, и она что-то тихо говорила, а он слушал и смотрел на реку. Потом повернулся к ней и улыбнулся — не той вежливой улыбкой, которой кивал нам у магазина. По-другому.
Я стояла в кустах и не могла двинуться с места.
Сколько это продолжалось — не знаю. Минут десять, может, пятнадцать. Потом Варя встала, Максим поднялся следом. Она что-то ещё сказала, тихо, и они разошлись в разные стороны. Он — огородами, она — в обход, к дороге.
Я вернулась домой и весь вечер просидела на кухне, глядя в окно.
Злости поначалу не было. Было что-то другое — острое, неловкое, как заноза. Варя. Тихая Варя с её семенами ноготков и привычкой уходить рано. Она умела хранить тайны — оказывается, не только чужие, но и свои.
На следующий день я позвала её на реку. Мы лежали на берегу, и я ждала, что она скажет. Не сказала. Говорила о книжке, которую читала, о том, что в августе, наверное, поедет к тётке в Харьков. Голос ровный, спокойный. Она умела так — быть рядом и одновременно далеко.
— Слушай, — сказала я вдруг, — ты ведь ничего мне не хочешь рассказать?
Варя посмотрела на меня.
— О чём?
— Ну... не знаю. Может, что-то происходит?
— Ничего особенного, — ответила она и отвела взгляд на реку.
Вот тут и началось. Не сразу, не в тот же день — но что-то во мне переключилось. Я начала замечать в ней то, чего раньше не видела. Или видела, но не злилась. Её манеру молчать, когда я говорила. Её спокойствие, которое теперь казалось мне высокомерием. Её белые волосы, которые она всегда носила заплетёнными, — раньше мне нравилось, теперь раздражало. Она не сказала мне. Мне — лучшей подруге с третьего класса.
Я придумывала объяснения. Может, ей стыдно — ведь я первая говорила о Максиме, вслух и с восхищением. Может, боялась моей реакции. Но чем больше я себе это объясняла, тем меньше верила объяснениям.
Через неделю Димка всё-таки рассказал мне — радостно, как рассказывают о чужом секрете, не понимая, что именно сообщают. Он следил за братом, подсмотрел свидание, теперь нёс новость ко мне. Я выслушала. Кивнула. Сказала: ну и хорошо, пусть встречаются.
— Да ладно тебе, — засмеялся Димка, — ты же сама была неравнодушна!
— Глупости, — ответила я.
Он не поверил. Я — тоже.
Весь июль мы с Варей виделись реже. Сначала это выглядело случайно: то она занята, то я. Потом стало понятно, что мы обе немного тянем паузу — может, с разных сторон и по разным причинам. Варя, наверное, чувствовала что-то. Я не умела притворяться так же хорошо, как она умела молчать.
В августе она действительно уехала к тётке. Уехала раньше, чем говорила, — в первых числах, хотя обещала до середины. Я узнала об этом от её матери, случайно столкнувшись у колодца.
— Передала тебе привет, — сказала мать. — Говорит, напишет.
Не написала.
Мы помирились в сентябре — формально, как мирятся после ссоры, которую никто не объявлял. Снова ходили вместе в школу, снова сидели рядом на переменах. Но что-то было иначе. Меньше смеялись. Реже говорили о том, что важно.
Максим к тому времени поступил на заочное в институт и стал пропадать на стройках с отцом всё больше. Варя о нём не говорила. Я не спрашивала.
Потом был десятый класс, выпускной, разъезд. Варя поступила в педагогический в Харькове, я — в технологический в Л. Мы виделись редко и всё реже. Переписывались первый год, потом и это сошло на нет.
Я долго думала об этом лете — в разные годы и по-разному. В двадцать лет злилась на неё: зачем скрывала, зачем притворялась, что всё по-прежнему. В тридцать злилась на себя: зачем считала, что имею право. В тридцать пять поняла, что она не была обязана мне ничего объяснять — ни тогда, ни после.
Но понять это и примириться с этим — разные вещи. Примириться я так и не успела.
В 2019 году, в мае, Димка написал мне во ВКонтакте — мы иногда перебрасывались парой слов. Сообщил, что Варя приедет на выходные, будет у родителей, спросил, не хочу ли я зайти — "вы ведь дружили".
Я написала: "Может быть". Потом удалила и написала: "Не получится, занята".
Не знаю, что сказала бы ей. Не знаю, нужно ли было что-то говорить. Иногда кажется, что самое честное, что можно сделать с некоторыми историями, — это просто дать им лежать, как лежит в земле старое кольцо, которое никто не ищет.
Варин сиреневый сад давно вырубили под застройку. Беседка от времени совсем развалилась. Каменный мостик среди огородов, говорят, ещё стоит.